Значит, вы видели всё. Что я делаю. О чём думаю. Даже когда сплю?

Неприятное, липкое чувство — знать, что за тобой наблюдают изнутри.

— Не совсем. Иногда я словно проваливаюсь. Чувствую твои эмоции, но не вижу картинки. Может, это душа пытается вырваться?

Ничего не понятно. И всё равно я не могу вас простить. Вы влезли не в своё дело!

— Это про яд?! Да знаешь ли ты! Я как лучше хотела, дурочка несмышлёная! В твои-то годы!

Стало обидно. До щемящей боли в груди.

Вы ничего не знаете, мадам Роза.

— Ужасно звучит. Зови бабушкой, и всё. Надоело это «мадам»!

Через несколько минут за дверью послышались шаги. Вошли служанки — лица каменные, без тени удивления — и принялись убирать осколки.

— Знаешь, Розалиндочка, за эти дни я поняла кое-что. Ты одинока. Уязвима. Ты императрица, но внутри… ты просто испуганный ребёнок, которого заставили играть в жестокие взрослые игры. Я думала, бухгалтерия — змеиное гнездо. А твоя жизнь… Это ад. Мне тебя жаль, деточка. Но помочь я могу только советами. А в твоём возрасте… вы и так всё знаете. Что уж тут советовать? Как говорят мои старшие внуки: мы разберёмся сами.

Большая часть её слов возмутила. Но почему она так уверена, что я не послушаюсь?

— А ты послушаешься? — в голосе слышится ухмылка. — Не хочу потом выслушивать нытьё. Я не из знати, но жизнь прожила. Людей повидала. Думаешь, мне нравится смотреть на твои слёзы? Нет. Но и жалеть не могу. Потому что злюсь!

Злится? Она и злится? Это она влезла ко мне в голову!

— Надо оно мне, видно! Могла бы уйти — уже вприпрыжку бы убежала! Я, между прочим, миллионерша! Знай как вернуться — сию секунду была бы там!

Она раздражает. Но где-то глубоко, под слоем гнева и стыда, появилось слабое, тёплое чувство. Я больше не одна. Кто-то есть. Пусть даже потому, что выхода нет.

Вы говорили, что поможете с репутацией…

Бабка вдруг замолчала.

Неужели обманула?

— Я думаю…

Пока она размышляла, я смотрела на осколки зеркала, и на меня нахлынуло. Я снова там. На коленях. Холодный, шершавый пол впивается в кожу сквозь тонкий шёлк. Каждый осколок ловит свет — будто десятки злых, насмешливых глаз. Его крик до сих пор звенит в ушах, заставляя сердце биться в животном ужасе. Я не понимала, в чём провинилась. Просто хотела стереть из памяти его слова, его прикосновения.

Каждая попытка подняться встречалась пинком или тяжёлой ступнёй на моих пальцах. Его смех — низкий, довольный — стал для меня самым страшным звуком на свете. Он наслаждался моим страхом. А я просто ждала, когда это кончится.

Идеальный муж. Мудрый правитель. Милосердный монарх. Всё это — ложь. Маска. Под ней — чудовище. И только я видела его истинное лицо. Только я знала, как легко ласка сменяется ударом. Я была его игрушкой. Вещью, которую можно ломать, а потом собирать — просто чтобы сломать снова. Каждый его взгляд свысока убивал во мне что-то.

— Ваше Величество.

Голос Марии заставил меня вздрогнуть. Осколков уже не было. Служанки исчезли.

— Я привела помощницу главного лекаря. Позволите ей войти?

Я подняла глаза. И похолодела.

Передо мной стояла та самая женщина.

Та, что, скорее всего, знает. Знает, что это я стащила из походного чемодана лекаря тот самый флакон. Сильнодействующее снотворное, которое в большой дозе становится ядом.