* * *

Каждый наш шаг к центру зала отзывался гулким эхом в моих ушах, заглушаемым лишь нарастающим звуком музыки. Сотни глаз, колючих и любопытных, прилипли к нам. Я чувствовала их на коже, будто физическое прикосновение. Музыка, смолкнув на мгновение, вновь полилась — на этот раз более живая, ритмичная, контрастируя с неловкостью нашего появления.

Мы заняли исходную позицию, и пока оркестр разыгрывался, Кристиан наклонился, не глядя на меня, произнес сквозь зубы учтивую, но абсолютно дежурную фразу:

— Надеюсь, мой дядя оценит мою жертву ради сохранения фамильного достоинства, а моя неловкость не послужит причиной для сплетен, Ваше Величество.

— Ваша неловкость, кажется, наименьшая из проблем этого вечера, — парировала я, тоже глядя прямо перед собой. Парировала я сухо, но в взгляде Его Высочества мелькнуло что-то — раздражение. Да, явное раздражение, направленное, как ни странно, на меня. Я сама не была в восторге от этой ситуации, но уж точно предпочитала его трезвые руки пьяным объятиям Наиля. Мало ли чем бы это кончилось.

— Вы сегодня в особенно ядовитом настроении, Ваше Величество.

— Это заразно, судя по всему, — не осталась в долгу я.

— Что это с моим мальчиком-зайчиком? На кого он такой кислый? На тебя, что ли?!

— Вы сегодня не в духе Ваше Высочество? — не удержалась я, позволив язвительности окрасить мой тихий голос. — Или мое общество так пагубно на вас влияет?

Но Кристиан лишь выдохнул носом, не ответил.

Бабка ворчала, пытаясь понять причину его настроения, а мы тем временем встали в стойку. Его рука легла на мою талию — твердо, профессионально, без лишнего намека. Моя ладонь признмлилась на его плече. Музыка взяла четкий ритм, и мы двинулись.

Шаг подхватывал шаг, поворот следовал за поворотом с такой естественной легкостью, словно репетировали этот танец неделями. Он вел уверенно, почти без усилий, а я, к собственному удивлению, легко следовала за ним. Мы скользили по паркету, как будто танцевали вместе много раз. Кристиан чувствовал ту же синхронность, и она, кажется, бесила его еще больше.

— Вы водите дам в танце с таким мрачным лицом всегда? — не выдержала я снова, уже откровенно колко. — Или это особая честь, оказанная мне?

И тут-то его лицо изменилось. Напряжение спало, на нем расцвела та самая знакомая, легкомысленная улыбка, которая так раздражала и притягивала одновременно.

— Простите, Ваше Величество, — голос мужчины снова зазвучал игриво. — Я просто пытался сосредоточиться, чтобы не наступить вам на шлейф. Он, знаете ли, стоит как наполнение моей шкатулки.

— Благодарю. Вы так внимательны, — в этот момент мы остановились, расцепили руки и сделали плавный элементы в котором Кристиан должен был подхватить меня со спины, и вести дальше в танце. Тогда-то я и добавила с особой язвительностью, совершенно не привычной мне самой. — Однако, я крайне удивлена, что вы умеете слушать музыку.

— А вы — умеете следовать, — отрезал он и вернул меня в исходную позицию эмоциональнее чем требовалось. Что его бесило?

— Кажется, моё умение вас огорчает, — не выдержала я. — Простите, что не наступаю вам на ноги.

Он усмехнулся, а в его глазах появился не знакомый огонек.

— Императрица вы удивительно остроумны для человека, чья судьба только что висела на волоске от пьяного каприза, — парировал он, и мы совершили изящный поворот. — Но что поделать? Приходится импровизировать.

Танец не заканчивался. К нашей паре стали присоединяться другие, и скоро весь паркет превратился в море кружащихся пятен. Я мельком отмечала знакомые лица: Виктория Донуа парила в руках какого-то молодого офицера, улыбка её была яркой, но глаза — сосредоточенными. Беатрис танцевала с мужем, их поза была безупречной, как и сама девушка. И вот что удивило: Мелани де Вилье, сестра Эрика, кружилась в танце… с самим Эриком.

Выражение его лица было слишком серьезным, но движения — удивительно плавными и бережными по отношению к сестре. Эта картина оказалась настолько неожиданной, что я вдруг выбилась из реальности, задумалась…

Какого танцевать с ним?

О чем бы мы говорили и говорили бы вообще?

Быть может мы бы стояли теснее допустимого... Эта мысль вызвала прилив крови к лицу, но не успела я глубоко погрузиться в свои мысли, как захват на моей талии вдруг усилился. Почти болезненно.

Я вздрогнула и подняла глаза на Кристиана. Он не смотрел на меня, но брови сдвинуты, а в глазах горел неприятный, обвиняющий огонек.

— Что с вами? — выдохнула я, пытаясь сохранить лицо. — Вы танцуете со мной или пытаетесь переломить мне ребра?

— Это очень странно. Он на тебя злится, будто ты ему что-то должна.

Не может быть, — мысленно отмахнулась я от неё. — Он просто невыносимый и капризный. Как и его дядя.

— Да нет, тут что-то не то. Он не просто капризничает. Посмотри на него...

Пока мы с Розой мысленно спорили, Кристиан вдруг решил провести рискованный элемент — не запланированный в этом танце поворот с небольшим наклоном. Элемент был не сложным, но требовал полного доверия и координации. Без подготовки, в моем тяжелом платье и на скользком паркете, это могло закончиться падением.

— Нет! — вырвался у меня испуганный шепот, и я инстинктивно вцепилась ему в плечо. — Кристиан, не надо. Пожалуйста, я не готова, мы упадем! Мы же так хорошо… Кристиан!..

Увидев мою испуганную, почти молящую реакцию, он вдруг… рассмеялся. Искренне, почти по-мальчишески. А я натянулась как струна.

— Боитесь, Ваше Величество? — прошептал с игривой легкостью. — Доверьтесь мне.

И прежде чем я успела снова запротестовать, он мощно, но точно повел меня в этом повороте, и мир плавно перевернулся. Небо из люстр сменилось паркетом и обратно. Я совершила полный оборот, легкая, как пушинка, твердо поддерживаемая его руками, и снова встала на ноги. Четко. Уверенно. Без единой ошибки. Мы завершили элемент безупречно.

Бабка умолкла в глубоком, подозрительном раздумье. Я же, отдышавшись, не могла не признать мастерства.

— Вы… — Безумны! —...неожиданно убедительны, — прошептала я, без прежней колкости, лишь с отзвуком адреналина.

— А вы — неожиданно доверчивы, Ваше Величество, — отозвался он, и на миг во взгляде мелькнуло что-то непривычно теплое.

Но этот миг длился всего мгновение.

Музыка начала подходить к завершению и по мере того как танец замедлялся, его настроение снова переменилось. Легкомысленная маска вернулась, но теперь она казалась натянутой, а в уголках губ затаилась привычная надменность.

Когда последний аккорд отзвучал, и мы замерли в финальном поклоне друг перед другом, я уже смотрела на Кристиана иначе. На миг показалось, что под этой маской скрывается что-то сложное, ранимое, но это впечатление тут же растворилось, когда он отпустил мою руку с тем же изящным равнодушием.

Для меня он снова стал Кристианом — высокомерным, легкомысленным сердцеедом, любимцем женщин и нахалом, чьи перепады настроения были так же необъяснимы и раздражающи, как ветер в мае.