Его голос прозвучал тихо, намеренно лишённо.

Отказаться я не могла. Но и кивнуть тоже. Тело застыло, скованное параличом. Я лишь вцепилась пальцами в шершавую ткань плаща и медленно, с невыносимым усилием, будто выворачивая душу, повернулась к нему, но поднять взгляд не хватало сил. Кожей чувствовала. Он смотрел. Слишком пристально, слишком... За гранью. И мне, к собственному ужасу, это нравилось.

По телу прокатилась волна мурашек, жаркая и чувственная, от пяток до макушки и обратно, а следом накатил испуг и тошнотворный стыд. Такой острый, что захотелось впиться ногтями в собственное лицо, лишь бы вытеснить эти мысли.

Но хуже всего было другое...

Мысль, что этот жалкий, опороченный вид, быть может, вызывает в нём лишь липкую жалость? Или даже отвращение?

Скорее всего, так оно и есть. И мне следовало бы радоваться — я больше не обманусь этим тёплым, заинтересованным взглядом, но... почему тогда на душе такая пустая, горькая и тягучая?

Слёз не было. Только сухая, всё сжимающая пустота под рёбрами.

Заставила себя поднять подбородок, затем взгляд, медленно. Тёмная кожа ремня, туго стягивающего грудь. Складки мундира отделанного серебряной вышивкой с изображением колосьев. Крепкая шея, на которой отчётливо билась жила. Гладко выбритый подбородок. Плотно сжатые, молчаливые губы. Знакомая ямочка... На ней моя смелость иссякла.

Почему он молчит? Я что, ему ответила? Я вообще что-нибудь говорила?

Всё плыло, как в густом тумане и я бы отдала всё, чтобы лишиться чувств, удариться головой и стереть эти минуты навсегда.

Коридор был пуст. Лишь прохладный сквозняк гулял в его каменных объятиях. И в этот момент крепкие руки развернули меня на месте. Осторожно, но с непререкаемой уверенностью легли на плечи, приобняли.

Он повёл меня не туда, куда следовало — не в глубины восточного крыла, к моим покоям, а в противоположную сторону. Мимо массивной двери императора.

Я шла. Без сопротивления, без вопросов. Верила в глубине души, сама не зная во что. Шла, точно опьянённая, и когда мы свернули к неприметной, узкой двери, я, утопая в его запахе — кожи, пота, чего-то древесного и бесконечно мужского, — молча млела. Млела под тяжестью его руки на моём плече. Млела от его близости и погибала от переизбытка ощущений.

Я зажмурилась, из последних сил сдерживая дикий, животный порыв — прижаться, вцепиться, раствориться в этом тепле.

Невыносимо!

Почему меня так тянет к нему? Хочется исчезнуть в нём и одновременно бежать без оглядки.

Наверное, я сошла с ума. Или это сон... Только сон может быть таким болезненно желанным и неправильным!

Эта мысль принесла странное, хрупкое облегчение. Дала какую-то химерную смелость.

Я подняла голову, пытаясь в полумраке узкой лестницы, что скрывалась за дверью, разглядеть его лицо.

Эрик стоял слишком близко, притаившись, всматриваясь в щель. Его профиль вырезался на фоне тусклой полоски света тонким, резким силуэтом.

А я зависла где-то на грани яви и бреда.

Длинные ресницы отбрасывали тени на скулы... И вот мои руки, будто чужие, тянутся к этому лицу.

Я не понимала, что делаю.

Было слишком поздно понимать хоть что-то, когда наши губы соприкоснулись.

Это был взрыв. Тихий и всесокрушающий. Сердце заколотилось в горле, бешено, неистово.

Его губы были нежными, а вкус — сладким. Слишком сладким. От этого голова закружилась сильнее.

Это не может быть правдой. Я не настолько смелая.

О, боги, пусть этот сон не заканчивается... Пусть я проснусь, но чуть позже!

А стоило мне почувствовать осторожное, вопросительное прикосновение его языка к моим губам, как в темноте прикрытых век полились фонтаны искр.

И я разрешила. Капитулировала высоко размахивая белыми ритузами и сладко промычала, выдыхая в его рот жар. Чувствую, как по его коже пробежала волна мурашек.

Крепче руки обняли моё, такое внезапно маленькое, тело. Пальцы вплелись в волосы под капюшоном, слегка оттянули голову назад. От этой лёгкой, острой боли у меня вырвался тихий, томный стон, и поцелуй стал настойчивее, глубже, требовательнее.

Я растеряла остатки разума и расплылась лужей у его ног.

Становилась жадной.

Ненасытной.

Потому что ничего подобного не знала. Дрожащей рукой впилась в его густые, растрёпанные мною волосы, другой обвила шею, почти повисла на ней, притягивая ближе, встав на цыпочки. Казалось, если отпущу сейчас и лишусь этого тепла — просто умру.

Не знаю, сколько это длилось. Миг или вечность. Губы начали ныть приятной, разогретой болью.

— …Прошу… остановитесь… — выдохнул прямо мне в губы он, прервав поцелуй. Но мне было так страшно открыть глаза. Страшно, что мыльным пузырем сон лопнет.

В ответ я прикусила его нижнюю губу. Тихий, сдавленный рык сорвался с его губ и пробежал по моей коже огнём.

— Просто молчите, — задыхаясь, прошептала я ему в губы, затем уткнувшись лбом в его подбородок попыталась перевести дыхание, запомнить какова на ощуп его коже, запомнить мягкость волос. Хочу насладиться этим мигом. Хочу запомнить, прочувствовать, что поцелуй может быть таким.

Мысли спутались. На меня нахлынуло — отчаяние, безумие, простая жажда тепла. И через миг я снова прильнула к его губам.

А он ответил.

Не сдержанно, а так, как я и ждала — неистово, властно, полный того самого вожделения, которого я боялась и ждала.

Но где-то на дне, сквозь сладкий туман, пробился холодный луч рассудка. Я нашла силы — откуда, сама не знаю — и отстранилась. Резко. Словно обожглась.

— Не стоит, — голос звучал хрипло, но твёрже, чем я ожидала. — Не стоит меня провожать.

Я стянула с плеч его плащ, тяжёлый, пропитанный теплом, его запахом.

Холодный воздух прикоснулся к коже, словно тысячи игл. Под халатом, державшимся на честном слове, я была обнажена, но сохранить видимость достоинства было необходимо.

Вложив плащ в его замершие руки, я в последний раз подняла на него взгляд.

Лицо было скрыто тенью, и я была этому рада. Лучше не видеть того, что в его глазах — осуждение, жалость или, хуже всего, то же безумие.

— Не следуйте за мной, — прошептала я, и на губах возникла странная, печальная улыбка-гримаса. — Пусть всё… останется здесь.

Моя рука сама легла на грудь, где халат расходился. Это был жест не кокетства, а попытка прикрыть не тело, а зияющую внутри рану.

А затем я просто… проскользнула в узкую щель двери. Не оглядываясь. Наспех затягивая пояс, я почти бежала по тёмному коридору, чувствуя, как по спине бегут мурашки — уже не от страсти, а от леденящего, всепоглощающего стыда.

Сном это не было.