— Давайте пройдёмся по процедуре, — на лице Ирины улыбка, по которой невозможно заподозрить злорадство... но и симпатию тоже. — Согласие на операцию. Время первого осмотра, ну, вы и сами всё знаете.

Мы в ординаторской, зашли туда сразу после того, как мать родильницы, добившись от «сотрудницы министерства» обещания, что ситуация будет всесторонне рассмотрена, немного успокоилась и пошла к мужу своей дочери.

Парень, кстати, уже немного очухался и ведёт себя вполне адекватно. Его тоже можно понять, ситуация из ряда вон. Но собрался же, взял себя в руки! А вот новоиспечённая бабушка явно хочет поскандалить.

Я поворачиваюсь к старшей акушерке.

— Все листы на месте, — кивает та. — Подпись роженицы, согласие на операцию при ясном сознании. Время осмотра зафиксировано, показатели давления снимались каждые пятнадцать минут.

— Вы приняли решение об экстренном кесаревом сечении? — Ирина смотрит на меня.

— Да, — киваю спокойно. — Альтернативы не было. Любая отсрочка — и мы бы получили судороги, кровоизлияние, печёночный разрыв. При такой коагулограмме вести роженицу в естественные роды слишком рискованно. Время работало против нас.

— Согласие получено в коридоре, — Ирина аккуратно пододвигает лист ко мне. — Вы подтвердите?

— Подтвержу, — слегка пожимаю плечами. — Пациентка была в ясном сознании, муж рядом. Устное объяснение рисков было произведено до подписи. Письменное — в листе. В экстренных случаях это допустимо.

— Пульс, давление — кто фиксировал?

— Старшая акушерка под моим контролем, — меня начинает утомлять этот «разбор полётов», но я держусь.

Всегда так было и будет. В моменте ты спасаешь жизнь… а потом начинаешь прикрывать свой зад бумагами и подтверждениями на каждое движение твоей руки. И я не против. В целом.

Я против цирка в коридоре родильного отделения. И громких слов пополам с угрозами.

А ещё в меня крючком впивается слово «довели» от матери роженицы.

Мы довели? Довели до чего? До тяжёлого гестоза?

Ловлю взгляд Константина, зашедшего в кабинет — он разговаривал с кем-то в коридоре. Ирина, увидев мужчину, тут же расправляет плечи, даже поза становится немного другой.

— Формально замечаний нет, — говорит уверенно, глядя на главного врача. — Но посмотрите сюда, — её ноготь утыкается в строчку протокола, и меня немного коробит от чересчур яркого красного оттенка.

Не для роддома цвет лака.

— У вас лист информированного согласия заполнен позже, чем нужно, — с удовлетворением произносит женщина. — Отметка времени стоит уже в операционной! Посмотрите, видите? Это повод для замечания.

Ну надо же! Нашла, до чего докопаться!

— Все риски были объяснены роженице до операции, — говорю, чувствуя, как напрягается челюсть. — Аля подписала бумагу своей рукой уже на столе, пока анестезиолог устанавливал мониторинг. И да, я поставила отметку о времени на том же листе, не открывая новый! Потому что не про бумагу думала, а про женщину.

— Ирина Сергеевна, — вмешивается Константин, — мы примем замечание. Но, по сути, всё сделано вовремя и верно, так ведь? А сейчас давайте не будем отвлекать коллег. Родственникам можно сказать, что я приму их завтра у себя. Думаю, если возникнут какие-то недопонимания, мы с вами обсудим их лично, чуть позже, — кивает и улыбается ей.

Чуть было не закатываю глаза, поймав на себе короткий торжествующий взгляд женщины. Ну что за битвы… Никогда я за мужчин не воевала и не собираюсь!

— Прекрасно, пойдёмте! Я сообщу родственникам, — Ирина кивает главврачу и элегантно выходит из ординаторской.

Вот и ладненько.

А я посижу.

Опускаюсь на стул, устало наблюдая, как рассасываются коллеги. Кидаю взгляд на часы — времени уже чёрт знает сколько.

— Лара? — негромкий голос, я поднимаю глаза. — Ты как? — негромко спрашивает Константин.

— Это моя работа, — слегка пожимаю плечами. — Тебе ли не знать.

— Я знаю, — он кивает, выглядит так, словно хочет сказать что-то ещё, но молчит.

— Идите уже руководить, Константин Альбертович, — изгибаю брови и пододвигаю к себе протокол, который нужно перенести в операционный журнал. — У вас там Ирина Сергеевна скучает. Не заставляйте девушку ждать.

— Она не девушка, — спокойно отвечает Константин. — И ждать я её не заставляю.

— Как знаешь, — киваю, не поднимая взгляда от бумаг. — Но, если не ошибаюсь, у вас там совещание намечалось. А я, в отличие от вас, не начальство, поэтому задержусь.

— Ты заведующая, — усмехается главврач. — Тоже начальство.

— Не такого уровня, — устало качаю головой.

Не уходит. Стоит, как обычно, молча. Тень от его плеч ложится на стол, и я чувствую её — физически. Даже не вижу, но ощущаю.

— Лара, — голос у него внезапно становится тише и… человечнее, что ли. — Ты тащишь всё на себе. Сутки дежурства, экстренная, разбор, сейчас ещё отчёты. Ты не железная.

— Спорный вопрос, — усмехаюсь, хотя внутри что-то отзывается, как со скрипом проворачивается ключ в проржавевшем замке. — За десять лет в роддоме я уже не уверена, что во мне остались хоть какие-то органические ткани. Одни нервы и кофе.

— И характер, — негромко добавляет мужчина.

— Ну, без этого в нашей работе нельзя, — пожимаю плечами. — Иди уже, Костя.

Он чуть морщится, когда слышит своё имя, но не поправляет. Только кивает и направляется к двери. Уже почти у порога оборачивается:

— Экспресс-анализы пришли только что, я проверил показатели, полагаю, завтра днём уже можно будет перевести её в обычную. Мальчик дышит сам. А замечание — всего лишь замечание. Не волнуйся.

— Я не волнуюсь, — отзываюсь, не глядя. — Это ты волнуешься.

— Возможно, — спокойно отвечает Константин и уходит.

Я остаюсь в тишине. Ручка царапает бумагу, но мысли не о цифрах, не о словах, не о сухом: «Условия — живой плод, температура тела… безводный период… комбинированный эндотрахеальный наркоз…»

Перед глазами всё ещё стоит та девочка с распухшими пальцами, растерянно крутящая, пытаясь снять, обручальное кольцо, её дрожащие губы.

И голос матери — это её колючее «довели».

Сколько раз за годы дежурств я слышала это слово. Всегда от тех, кто не понимает, как устроено женское тело, как внезапно оно может предать само себя. Никакие анализы, витамины, положительные мысли — ничто не гарантирует, что сосуд не лопнет, а печень не сорвётся под давлением. И каждый раз мы оказываемся виноваты.

А потом приходим в ординаторскую, садимся, пьём чай или крепкий кофе и пишем: решено ex сonsilium, родоразрешение путём операции кесарева сечения…

Когда я наконец разбираюсь со всеми бумагами и, с затёкшими пальцами и занемевшей рукой, выхожу в коридор, ночь уже такая глубокая, что кажется, как будто темноту даже лампа на столе не может рассеять. В приёмном полумрак, дежурная акушерка клюёт носом над очередной историей.

— Лизавета Максимовна, иди полежи часок, — говорю устало. — Я посижу.

— Так вы же после суток… — Лиза, которая тоже работает здесь уже года три, а то и четыре, встаёт и потягивается.

— После суток — это как после шторма, — усмехаюсь ей. — Качка закончилась, но сразу всё равно не уснёшь.

Отпустив акушерку, захожу в палату интенсивного наблюдения. Аля спит под капельницей, на мониторе ровные линии — давление по нижней границе нормы, нормально в её состоянии.

— Вот и молодец, — шепчу ей, поправляя край одеяла.

Рядом тихо пищит инфузомат. На подоконнике — игрушка, видимо, принесла мать. Маленький плюшевый жираф. Вообще-то это не разрешено, но я иногда смотрю на такое сквозь пальцы. Задерживаю взгляд на ярком оранжевом пятнышке, так не сочетающемся с обстановкой. Надо не забыть сказать, чтобы потом убрали...

— Лариса, — негромкий голос за спиной.

Оборачиваюсь — Семён. Белый халат нараспашку, волосы растрёпаны, видно, что тоже не спал.

— Опять не домой? — спрашивает, подходя ближе.

— А смысл? — пожимаю плечами. — Там тишина, а я её не люблю.

— Я бы сказал, ты её боишься, — произносит он спокойно. — Слишком много ночей после таких случаев.

— Не начинай, Сём, — морщусь, не желая говорить об этом.

— Не начинаю, — мягко улыбается мужчина. — Просто, если не хочешь домой, пойдём хоть в ординаторскую, я принесу кофе.

— Спасибо, но мне лучше здесь, — отказываюсь, кинув последний взгляд на пациентку, и выхожу из палаты.

Семён кивает, выходит следом за мной, но уходит не сразу. Смотрит на меня, покачиваясь с носков на пятки, потом тихо говорит:

— Знаешь, Ларис, ты всегда держишь всё под контролем. Может, иногда… хотя бы иногда! Стоит его отпускать? И я не про работу сейчас, — добавляет торопливо.

— Отпускать контроль иногда очень дорого стоит… всем вокруг, — отвечаю рассеянно, думая о своём.

Надо бы позвонить. И поехать. Уже две недели не была.

— Ты уже опять не со мной, — мужчина чуть недовольно роется в карманах, достаёт ручку. — Давай сразу подпишу, что там нужно.

— Здесь, — вздохнув, подсовываю ему истории.

— Ладно, созвонимся, — Семён кивает и уходит.

Смотрю ему вслед — видно, что раздражён. На секунду думаю: может, догнать, извиниться и сказать, что встречусь и поужинаю с ним?

И тут же понимаю — нет, не хочу. Когда тебе за тридцать, после суточного хочется не в ресторан и театр, на каблуках и в платье. А домой, сидеть под пледом в тёплой растянутой кофте и жевать что-нибудь дико вредное под какого-нибудь турецкого Серкана Болата… ну или ещё подо что-то, что там сейчас идёт из сериалов.

Вздохнув, собираю истории, убираю их со стола и усаживаюсь, впитывая в тишине звуки и запахи роддома. Это сродни медитации… которую благополучно прерывает ургентный звонок. И внизу в приёмном обнаруживается… естественно, ещё одна отслойка! Закон парных случаев в медицине никто не отменял.

В итоге к утру я уже измочалена окончательно.

Зато перед пятиминуткой в отделении, как всегда, без предупреждения, появляется Константин. Свежий костюм, ослепительно белый халат поверх… зараза такая!

— Как пациентка? — тут же уточняет у меня.

— Стабильна, — киваю устало, перед глазами всё плывёт. — Ферменты снижаются, давление держится.

— Ребёнок?

— Под наблюдением, но дышит сам.

— Хорошо, — мужчина задерживается на секунду, смотрит на меня. — Ирина звонила утром. Сказала, что формально всё закрыла. Замечание внесла только по времени подписи.

— Ну хоть что-то, — киваю. — А то я уже думала, что она выставит нас садистами.

— Она просто делает свою работу.

— Мы все делаем свою работу, — чуть морщусь. — Только итоги нашей работы — выписанные в удовлетворительном состоянии мама с ещё одним родившимся маленьким человеком. А итоги её работы — очередная папка с бумажками в шкафу.

— Не обесценивай, — мягко произносит Константин. — Нам нужны и папки с бумагами, сама знаешь. Без них, к сожалению, ни один родившийся маленький человек существовать не может.

— Возможно. Но сегодня мне важнее, что с девочкой всё в относительном порядке, — указываю на дверь палаты. — Всё остальное потом.

Он молчит, потом делает шаг ближе, и мне очень не нравится выражение его лица. Так и кажется, что сейчас заведёт разговор о том, что лучше бы не вспоминать.

— Лара…

— Не надо, — перебиваю, качая головой. — Если хочешь поговорить о пациентке — говори. Если о чём-то постороннем — сейчас не время.

— Я и не собирался, — спокойно отвечает Константин. — Хотя, если честно, всё это заставило вспомнить, почему мы с тобой когда-то были хорошей командой.

— Команда — это не семья, — выдыхаю, покачав головой. — В семье не пишут сопроводиловки к вымытой посуде и не подписывают протоколы.

— А иногда и пишут, — усмехается он, кинув на меня короткий взгляд. — Ты помнишь, как заставила меня написать объяснительную, почему я не вынул бельё из стиральной машинки, пока ты была на конференции? А когда вспомнил через пять дней, там уже всё плесенью покрылось.

Против воли слегка улыбаюсь. Мы оба замолкаем. За дверью тихо пищит монитор, где-то в коридоре звонит телефон.

Жизнь продолжается. И, может быть, в этом и заключается единственный смысл для нас обоих — работать вместе, когда рядом снова кто-то рождается, кто-то выживает, а кто-то... кто-то нет.

— Мне пора, — киваю наконец ему и торопливо иду к себе в кабинет переодеваться.

Но у двери сталкиваюсь с матерью Али.

— Вы… — она мнётся, смотрит на бейдж на моём халате. — Лариса Александровна, мы… я повела себя… чересчур резко. Не нужно было так. Простите. Мы все перенервничали.

— Это нормально в такой ситуации, — отвечаю спокойно. — Не переживайте.

— С внуком моим… всё ведь в порядке? — она сжимает руки. — И с дочкой?

— Неонатолог должен был с вами поговорить, — смотрю на неё вопросительно, но тут же добавляю: — В любом случае, если не успел ещё, то обязательно поговорит. Насколько я знаю, состояние ребёнка удовлетворительное. Аля… сейчас пока средней тяжести, но стабильна. Скоро переведём её из интенсивной в обычную палату. Не переживайте, — осторожно касаюсь ей плеча.

— Спасибо. Можно… — она сглатывает. — Можно я вас обниму?

Я киваю. Мы обнимаемся коротко, сухо, неловко, но потом женщина как будто выдыхает. А раз ей стало легче — значит, я сделала свою работу хорошо.

— Спасибо ещё раз, — она даже слегка улыбается. — Уж вы-то наверняка знаете, что такое эти мамы. Твой ребёнок — твой до конца, даже если она уже сама стала мамой.

— Так и есть, — киваю, чувствуя внезапно тяжесть в желудке. — Да, так и есть…

Мама Али прощается со мной, а я, переодевшись, выхожу из родильного отделения и иду было к своей машине. Но на полпути решительно останавливаюсь и достаю мобильный, чтобы вызвать такси.