Лара

Разговор с Константином — точнее, ссора, если уж быть до конца честной — здорово выбивает меня из колеи. К тому же я не могу не думать о том, что будет, когда я расскажу ему про всё то, что случилось перед моим выкидышем. Про мои ощущения, подозрение, что что-то было не в порядке… но я отмахнулась от этого и пошла дальше работать.

Моя вина и только моя.

Уж не знаю, что там хочет рассказать ему Ираида. Но у неё моменты просветления случаются всё реже и реже. Точнее, время, когда она не в себе, становится всё дольше и дольше. Так что не факт, что она вообще что-то скажет.

Я даже задумываюсь о том, не стало бы ей хуже от визита сына. Такое потрясение…

Но тут уж не моё дело. Мать имеет право увидеть своего ребёнка.

Я это знаю лучше других.

Стоит дойти до родильного отделения, как коридоре кто-то о чём-то спрашивает, я отвечаю почти машинально, даже не сразу вникая, о чём речь, потом заставляю себя сосредоточиться. Работа. Это сейчас единственное, что держит в тонусе.

Ко мне подбегает ординатор. В родах две пациентки, каждая в своей предродовой, в родзал пока никого не перевели, но всё идёт штатно. Киваю, говорю, чтобы держали в курсе. И почти сразу наталкиваюсь на Семёна.

Он стоит у окна, вполоборота, разговаривает с кем-то по телефону. Голос спокойный, уверенный. На секунду мне кажется, что он меня заметил раньше, чем я его, но разговор не обрывает, договаривает до конца.

— Да, согласуем, — произносит в трубку. — Нет, давайте без спешки, я посмотрю сам… Хорошо. Лариса Александровна, — кивает мне, отнимая мобильный от уха.

Нарочито вежливо. Нарочито равнодушно. С такой напускной важностью, что мне становится за него даже как-то неловко.

Господи, детский сад… Я надеялась, что мы будем вести себя по-взрослому и профессионально. Видимо, зря надеялась. Оскорблённое мужское самолюбие — страшное дело.

— Добрый день, Семён Валентинович, — здороваюсь спокойно на ходу.

Такое ощущение, что он хочет что-то сказать, но мне говорить с ним сейчас не хочется — если только по работе. Поэтому я не останавливаюсь. Понадобится — зайдёт в кабинет. А так — не вижу смысла устраивать спектакль. Да и сил на него у меня нет. Если закончили — значит, закончили. Без странных попыток что-то доказать друг другу задним числом. Поэтому невольно радуюсь, увидев в конце коридора неонатолога.

— Елена Владимировна, — зову её. — Как вчерашние?

— Всё стабильно, — она кивает, пристраивается рядом, пока мы идём в отделение новорождённых. — По вчерашней вашей девочке тоже всё в норме. Рефлексы в порядке, дыхание…

Я невольно улыбаюсь.

— Отлично.

— Отец уже приходил, — добавляет она с лёгкой улыбкой. — Точнее, дед.

— Представляю, — отвечаю, хмыкнув и покачав головой.

— Очень… включённый, — формулирует неонатолог аккуратно.

— Это хорошо, — киваю немного рассеянно.

— Согласна. И с матерью всё нормально. Швы аккуратные, в послеродовый вошла без осложнений, прикладывать к груди девочку уже пробовала. Молока пока нет, но докормим если что.

— Отлично, — снова киваю. — Спасибо, Елена Владимировна.

— Да не за что, — она только отмахивается.

День идёт по привычной колее — работа, бумаги, нервные беременные, заглядывающие «только спросить». В конце концов через несколько часов я вдруг понимаю, что за окном уже темнеет, а я за весь день так толком и не поела. Кофе — да, на автомате, не считая. А вот нормальной еды не было.

Если сейчас не выйти хотя бы на двадцать минут, придётся есть уже ночью.

— Марина Анатольевна, я на полчаса, — говорю на посту. — Если что срочное — звоните.

— Конечно, Лариса Александровна.

Беру сумку, запахиваю халат плотнее и направляюсь к выходу.

И, как это обычно бывает, не дохожу.

Потому что в холле снова вижу папу-дедушку Игната Орлова. Мужчина стоит, прислонившись к стене, неподалёку от входа, уже не такой, каким был утром. Без этой растерянности, без суеты. Более собранный, спокойный, но всё равно видно — день для него выдался не из обычных. Ну, неудивительно.

Увидев меня, он сразу отталкивается от стены и идёт навстречу.

— Лариса Александровна, — говорит, улыбнувшись. — А я вас как раз ждал!

— Что-то случилось? — спрашиваю сразу.

— Нет, — он качает головой. — Всё хорошо. Я к дочери заходил, с врачами поговорил. Хотел… — на секунду запинается, — поблагодарить ещё раз. И спросить кое-что.

— Слушаю, — смотрю на него спокойно.

— Вы, наверное, только после дежурства? — спрашивает он.

— Да.

— Тогда… может, поужинаете со мной?

Я уже собираюсь отказаться — автоматически, даже не обдумывая. Но мужчина тут же добавляет спокойно, без нажима:

— Не подумайте лишнего, не в том смысле! Просто поговорить! У меня вопросов много. Я в этом всём… ни черта не разбираюсь. Понимаю, что нагружаю вас, но вы всё так понятно объясняете. Пожалуйста?

Смотрю на него пару секунд.

Никакого давления. Никакой неловкости. Просто человек, у которого теперь на руках кроме совсем молоденькой дочери ещё и крошечная внучка, и он пытается понять, что теперь делать дальше.

И я вдруг думаю, что мне сейчас, может быть, даже полезно попробовать отвлечься хоть немного.

— Только давайте недолго, — говорю, вздохнув. — У меня ещё рабочий день не закончился.

— Конечно! — Орлов энергично кивает. — Я тут видел буквально в соседнем здании небольшое кафе, что-то типа пекарни. Может, туда?

— Пойдёмте, — соглашаюсь и первая иду к выходу.

Мы выходим из корпуса, и я в первую секунду поёживаюсь от вечернего воздуха, невольно делаю вдох поглубже, чувствуя прохладу с остаточным больничным запахом, который, кажется, въелся не только в мою форму, но и в кожу, и в волосы. Устало думаю, что надо было надеть куртку, не хватало ещё простыть… и машинально прибавляю шаг, чтобы побыстрей дойти до пекарни, чья витрина светится неподалёку.

Орлов идёт рядом спокойно, не торопит, не забегает вперёд, не пытается сразу начать заваливать меня вопросами. И это отсутствие лишней суеты очень радует. Мне её в отделении хватает.

— Я у врачей уже всё выспросил, — говорит мужчина наконец, когда мы переходим дорогу к пекарне. — Но, если честно, половину понял, половину — нет. Сказали, что всё нормально, но там столько нюансов… Я просто боюсь что-нибудь упустить.

— Это нормально, — отвечаю мягко. — Вам сейчас и не нужно всё понимать сразу.

Он кивает, но по выражению лица видно, что мои слова его не успокоили.

— Сказали, что Наташу могут выписать через несколько дней, — продолжает Орлов. — А дальше? Вот они приедет домой — и что? Я же не знаю, как правильно. Там кормление, режим… или его нет? И что считается нормой, а что — нет?

Он открывает передо мной дверь, мы заходим в пекарню, и рот у меня наполняется слюной от запаха выпечки. Организм тут же недвусмысленно напоминает, что последний раз я ела чёрт знает когда.

— Давайте сначала возьмём что-нибудь, — говорю, подойдя к прилавку. — А потом сядем, и я вам спокойно всё объясню.

Мужчина кивает, не даёт мне расплатиться на кассе, отмахиваясь и быстрее меня прикладывая карту к терминалу. Можно было бы поспорить, но у меня, честно говоря, сил нет, поэтому решаю спустить на тормозах. Вряд ли он обеднеет из-за нескольких сотен за кофе и выпечку. Мы садимся за столик у окна, и я, сделав первый глоток, чувствую, как в голове немного проясняется.

— Смотрите, — начинаю, прожевав пирожок, — первые дни дома — это адаптация. Ребёнок будет есть часто, иногда каждые два часа, иногда чаще. Это нормально. Спать будет тоже много, проблемы со сном… тут у всех по-разному. Главное — не нужно пытаться всё подогнать под какую-то идеальную картинку. Не бывает одинаковых детей и одинаковых условий.

Орлов слушает меня внимательно, не перебивает.

— А если она не будет наедаться? — спрашивает. — Мне сказали, что вроде бы всё нормально, но вдруг…

— Будут смотреть по набору веса, по поведению ребёнка, по количеству мочеиспусканий. Вам всё это объяснят при выписке. И ваша задача — не паниковать раньше времени. Если что-то пойдёт не так, вы это заметите. Но чаще всего всё идёт нормально.

Он медленно кивает, переваривая.

— А ей… — он на секунду запинается, я вижу, что ему неловко обсуждать такие темы, но всё-таки договаривает: — Я про Наташу. Ей как, больно будет сейчас? После родов?

— Будет неприятно, — отвечаю честно. — Особенно первые дни. Швы могут тянуть, сидеть неудобно, уставать будет быстро. Тут важно, чтобы она не геройствовала и не пыталась сразу стать лучшей на свете мамой. Она и так есть лучшая на свете мама — для своего ребёнка. Пусть отдыхает, спит и восстанавливается.

— Понял, — мужчина снова кивает.

Несколько секунд молчит, потом чуть тише добавляет:

— Я, если честно, вообще не ожидал, что всё так… случится.

— Всякое случается, — пожимаю плечами, сочувствующе улыбаюсь ему.

— Это точно, — усмехается он.

Потом на секунду отворачивается к окну, словно собираясь с мыслями.

— Мне, по сути, и спросить-то не у кого, — говорит задумчиво, с горечью. — Я виноват, наверное… один Наташу растил. А ведь девочке нужна была мать. Отцу-то всего не скажешь. Вот и упустил её…

— Уверена, вы… — начинаю, стремясь его успокоить, но Игнат Сергеевич качает головой.

— Я крепко её мать любил, — пожимает плечами. — А не стало её, Наташе всего-то пять лет было. Вот и не женился. Не хотел мачеху дочери приводить. Теперь думаю, может, и зря… Но привык как-то всё сам. Вроде казалось, что справлялся даже.

— Значит, и сейчас справитесь, — говорю спокойно.

Я уже поняла, что этот мужчина не из тех, кто спокойно воспринимает жалость или даже простое сочувствие. Ему чёткие инструкции подавай, как действовать, и он сделает всё как надо. Вот и сейчас смотрит на меня внимательно, как будто проверяет, не говорю ли я это просто чтобы его поддержать.

— Придётся справляться, — отвечает наконец.

Мы ещё немного говорим — спокойно, без напряжения, по делу. Про то, на что обращать внимание в первые недели, когда действительно нужно бить тревогу, а когда — нет.

Когда возвращаемся обратно в отделение и заходим в приёмный покой, внутри тихо. Не спокойно, конечно — в роддоме так не бывает, — но без этой дневной суеты.

Машинально оглядываюсь и сразу замечаю, что у поста стоит Константин. Нахмурившись, тут же внутренне собираюсь. После утреннего разговора вполне можно ожидать продолжения — и наверняка неприятного!

Орлов тоже видит Тейхмана, но не реагирует, остаётся абсолютно спокойным. Да и то — чего ему переживать, он же не в курсе деталей.

— Спасибо вам ещё раз, Лариса Александровна, — говорит, протягивая руку. — Вы мне очень помогли.

Я пожимаю крепкую ладонь.

— Не за что. Если что — обращайтесь.

— Обращусь, — кивает Игнат Сергеевич, улыбается. — Всего доброго.

— Вам тоже.

Слежу, как мужчина идёт к выходу, и уже собираюсь, проигнорировав присутствие главврача, пройти дальше, когда Константин, отойдя от поста, приближается ко мне.

— Лариса Александровна, — голос напряжённый, вижу, как он кидает косой взгляд на дверь, за которой только что скрылся Орлов.

— Константин Альбертович, — отвечаю в тон ему. — Если у вас что-то не срочное, лучше потом… — продолжаю с намёком, который он благополучно игнорирует.

— Важный вопрос, — качает головой.

Давлю поднявшееся раздражение. Главные врачи заведующих ради важных вопросов сами не ищут по коридорам! Они их вызывают к себе в кабинет! А теперь вон, пожалуйста, я уже вижу, как многозначительно переглядываются акушерка с медсестрой.

Стиснув зубы, киваю молча и иду в свой кабинет.

А уже там, развернувшись, складываю руки на груди.

— Если ты решил устроить очередную сцену ревности…

— Нет, Лар, — Константин качает головой. — Не собирался я… наоборот. Извиниться хотел.

— О, — брови у меня невольно ползут вверх. — Чего это вдруг? — уточняю язвительно.

Мужчина только бросает на меня мрачный взгляд и отводит глаза.

— У меня к тебе просьба, — начинает медленно, словно через силу. — Я понимаю, что не имею права. Но всё-таки спрошу, — делает вдох. — Ты съездишь к моей матери со мной?

Разглядываю его скептически, но он просто стоит, опустив руки и сжав спинку стула, стоящего у меня возле стола.

— Мы можем поехать вместе, на моей машине, — продолжает Костя после паузы, — или ты можешь приехать туда отдельно, и я подъеду к тому времени, которое ты назначишь. Как тебе будет удобно.

И поскольку я продолжаю молчать, добавляет негромко:

— Пожалуйста, Лара. Очень тебя прошу.

— Хорошо, — вздыхаю наконец и устало опускаюсь за свой стол. — Хорошо, ладно. Съезжу.

— Спасибо, — с облегчением кивает Костя. — Ты… сказала, что хочешь что-то рассказать мне. Я не совсем понял, что именно ты имела в виду, но…

— Не то чтобы хочу, — тру холодными пальцами лоб, кидаю взгляд на бывшего мужа. — Но да. Только не сейчас, а когда мы будем там. Подожди секунду, — поднимаю палец и, достав из ящика мобильный, набираю нужный контакт.

Тейхман хмурится, наблюдая за мной, но молчит.

— Олег Дмитриевич, — говорю, когда лечащий врач свекрови поднимает трубку. — Прошу прощения, что поздно…

— Ничего-ничего, Лариса Александровна, я ещё на работе. Так понимаю, хотите узнать, как она? — мужчина сразу переходит к делу.

— Да, — киваю, машинально водя пальцем по столу.

— Без критических изменений, — отвечает врач. — Но вот психологическое состояние и поведение оставляют желать лучшего.

— Что, ещё хуже, чем обычно?

Я же знаю, что у Ираиды и без болезни характер отвратительный. И чем дальше, тем с ней сложнее.

— Хуже… скажем так, более нестабильно, — после небольшой паузы отвечает Олег Дмитриевич. — Резкие перепады настроения. Раздражительность, агрессия. Сегодня был первый эпизод, когда она начала заговариваться и называть медсестру другим именем. Потом переключилась, вспомнила, разозлилась. Так что сами понимаете.

— А… — запинаюсь на секунду, смотрю на встревоженно глядящего на меня Константина, но всё-таки спрашиваю, — про сына она спрашивала?

— Да. Всё время говорит, что должна что-то рассказать.

— Ясно, — киваю, не отрывая взгляда от Тейхмана, который как будто немного побледнел.

Или это мне просто кажется? Скорее, напрягся. Вон, знакомая жёсткая складка у рта уже. Непримиримая. Ну да ладно…

— Если соберётесь приезжать, то лучше всего днём, — говорит после паузы Олег Дмитриевич. — Ну да вы и сами знаете. Утро и вечер — не самое удачное время.

— Да, знаю. Спасибо, до свидания, — прощаюсь с врачом и отключаюсь.

Снова смотрю на Костю.

— Думаю, нам лучше поехать завтра или послезавтра днём, если у тебя есть такая возможность, — говорю негромко. — Тянуть смысла нет.

— Хорошо, завтра, — он кивает. — Я заеду за тобой?..

— Нет, я поеду на такси, — хмурюсь, качаю головой.

Не хочу я ехать с ним час в машине!

Он явно понимает, почему отказываюсь. Я даже готовлюсь к тому, что будет возражать, но мужчина меня удивляет — просто кивает, соглашаясь.

— Как тебе будет удобно, Лар, — отпускает спинку стула, в которую вцеплялся всё это время. — Тогда завтра… в час дня там, на месте, нормально?

— Лучше в два, — поправляю его. — В час у них обед. После обеда самое удачное время, Ираида… — запинаюсь, видя, каким каменным становится его лицо, но договариваю: — Она будет в самом спокойном настроении.

Константин вдруг закрывает глаза на секунду. Потом открывает и смотрит прямо на меня.

— Как ты всё это перенесла? — спрашивает тихо, но тут же качает головой. — Не отвечай. Прости. Потом… если захочешь, скажешь.

Торопливо идёт к двери, распахивает её, снова оборачивается ко мне.

— Спасибо, — говорит ещё раз и стремительно выходит.