Константин

Лара смотрит на меня ещё пару мгновений, словно проверяет, понял ли я вообще хоть что-то из сказанного.

Я молчу.

Честно говоря, в этот момент я вообще не уверен, что способен говорить.

Она коротко вздыхает, как будто окончательно принимает какое-то решение.

— Пансионат «Сосновая роща», — говорит уже спокойно, деловым тоном. — От города на север по старой трассе, адрес легко найдёшь в интернете, он такой один, не перепутаешь. Там отделение с медицинским наблюдением. Я позвоню, предупрежу на посту, чтобы тебя пустили без вопросов.

Я всё ещё стою, не двигаясь.

— Лар… — начинаю снова, ещё не зная, что именно хочу сказать.

Но она опять качает головой.

— Не сейчас.

Говорит это тихо, устало.

Потом поворачивается к двери и добавляет почти через плечо.

— Съезди к ней, Кость. Просто съезди.

И не дожидаясь моего ответа, выходит из кабинета, мягко, бесшумно прикрывая за собой дверь.

Я смотрю на неё ещё несколько секунд, как идиот, словно жду, что она сейчас откроется снова, Лара вернётся, закатит глаза, скажет своим привычным тоном что-нибудь едкое — и всё наладится и станет как-то проще. Хотя ничего, конечно, проще не становится.

Не возвращается.

Медленно выдыхаю и с такой силой провожу ладонями по лицу, что кожу начинает жечь. Потом ещё раз. Толку ноль.

Чёрт.

Какой же я всё-таки мудак.

И не из-за матери даже. То есть и из-за неё тоже, конечно, но сейчас меня накрывает не этим. Накрывает тем, что я опять сорвался. Опять полез туда, куда не имел права. Опять увидел возле Лары какого-то мужика — и у меня в голове мгновенно перемкнуло, словно мне двадцать лет, а не сорок с хвостиком, и я не главный врач, а тупой ревнивый самец, как она совершенно справедливо выразилась.

Обиженный самец.

Да уж.

Криво усмехаюсь сам себе, а потом со злостью, не удержавшись, бью кулаком по столу так, что документы слегка подскакивают.

Потому что правда. Всё правда.

Вчерашний вечер вспоминается с такой отчётливостью, словно это не половину суток назад было, а не больше получаса прошло. Я тогда сидел в кабинете в том состоянии, когда голова работает, но внутри потряхивает. Думал о том, как Лара меня выставила. После того, как влепила пощёчину — вообще, если уж на то пошло, вполне заслуженно. Я же у неё дома повёл себя как последний кретин.

Нет, сначала всё было почти нормально. Настолько нормально, насколько может быть между двумя бывшими супругами. Я приехал, потому что не мог не приехать. У меня в башке уже давно ничего не работает как следует, если дело касается Лары. Я думал, поговорим. Ну да. Конечно. Поговорим. Как же.

А потом меня понесло.

Потому что я, стоило мне прийти работать сюда, в эту больницу, увидел этого её терапевта у неё в кабинете. И вдруг с пугающей ясностью осознал, что у Лары действительно может быть кто-то ещё. Не в теории — а вот так, в реальности. Мужчина, который знает, какой она пьёт кофе. Мужчина, который целует её в висок, обнимает. Мужчина, с которым она… ложится в постель.

Стоит только задуматься об этом, как перехватывает дыхание, словно воздух вдруг становится насыщен углекислым газом, а не кислородом.

Как тогда, много лет назад, когда я впервые понял, что люблю её так, что это уже не лечится.

Вздохнув, опускаюсь в кресло, в голове снова всплывают вчерашние сцены…

В дверь тогда постучали как раз в тот момент, когда я в который раз смотрел на телефон и думал, не поехать ли обратно. Не к себе домой — к Ларе. Ну, или найти её в отделении и уговорить поехать домой вместе. Уж не знаю как…

Хотя она меня выставила.

Но я не могу не попробовать.

Стук раздаётся ещё раз.

— Да, — говорю раздражённо.

— Константин Альбертович, — в кабинет заходит Ирина.

С папкой. Разумеется. У неё всё всегда с папкой, по вопросу, по важному поводу…

— Я не отвлекаю? — спрашивает, улыбаясь, хотя мне кажется, что уже по моему лицу прекрасно видно, что отвлекает.

— Смотря с чем, — бросаю сухо.

— В министерстве возник вопрос по закупкам больницы на следующий квартал. И ещё по одной жалобе, — она подходит ближе, кладёт папку на стол. — Вы сегодня какой-то… мрачный.

— Устал, — отзываюсь коротко.

Ирина смотрит на меня пару секунд. Потом закрывает папку, которую только что открыла.

— Константин Альбертович, — произносит тише, — иногда мне кажется, что вы совершенно не умеете себя беречь.

— Поверьте, это не главная моя проблема.

Она улыбается. Не широко, так, уголком губ.

— Вот именно. Поэтому я и говорю не как сотрудник министерства, — добавляет многозначительно.

Подходит ещё ближе. Слишком близко.

Я это вижу. Понимаю. И не отстраняюсь.

Вот что особенно мерзко.

Её пальцы ложатся мне на плечо.

— Ну что же вы так себя изматываете, Костя, — говорит уже совсем мягко.

Не «Константин Альбертович».

И я должен бы сейчас убрать её руку. Сразу и без вариантов.

Но у меня в голове до сих пор Лара. Её злое лицо, её голос, её губы. Пощёчина с размаху. И тот факт, что она меня выгнала. Выгнала — и была права.

А я тут и позволяю этой женщине быть рядом.

Потому что зол. Потому что унижен собственным идиотизмом. Потому что на какую-то секунду внутри возникает подлое, липкое чувство: ну и пусть! Пусть хоть кто-нибудь сейчас будет рядом, раз Лара меня выставила!

— Вам нужно отдохнуть, — продолжает Ирина. — И поужинать, а не сидеть здесь с таким лицом, словно вы собрались кого-то казнить.

Я усмехаюсь без всякого веселья.

— Возможно, я и собрался.

— Тогда хотя бы не на голодный желудок, — говорит она легко. — Поехали?

Смотрю на неё. На руку у себя на плече. На дверь. И делаю ещё одну глупость.

— Хорошо, — говорю хрипло. — Поехали.

Мерзость.

А потом эта сцена в коридоре. Стоит нам выйти из кабинета, как мы сталкиваемся с Ларой. Она видит нас, а я вижу, как у неё меняется лицо, как она мгновенно собирается, каменеет. И вместо того чтобы повести себя как нормальный человек, начинаю изображать непонятно что. Изгибаю брови. Сильнее прижимаю к себе Ирину. Несу какую-то холодную чушь про секретаря и приёмные часы.

Тьфу, идиот!

А дальше ещё «лучше» — появляется этот Семён. Весь такой «дорогая, ты забыла, у нас сегодня дата». И я стою, слушаю, как он это говорит, и у меня внутри всё проваливается, потому что на него Лара голос не повышает. Не посылает этого червяка. Не одёргивает. Значит, и правда что-то у них есть. И не вчера началось.

Хотя какое я имею право вообще об этом думать?

Никакого.

После этого мы с Ириной поехали ужинать. Я не хотел, но отказаться в лоб в тот момент значило бы устроить ещё одну сцену, а у меня и так хватало впечатлений.

Ресторан выбирает она. Мне настолько безразлично, что предоставляю ей полную свободу.

В итоге мы оказываемся в каком-то спокойном месте. Полумрак, хорошая винная карта и официанты, которые умеют быть абсолютно незаметными. Ирина садится напротив меня, улыбается так, словно у нас не спонтанный ужин после рабочего дня, а давно согласованное свидание.

Мне от этого хочется только одного — провалиться сквозь пол.

— Вы всё ещё не здесь и не со мной, — замечает она, перелистывая меню. — Где-то очень далеко.

— Тяжёлый день, — отвечаю, даже не притворяясь заинтересованным.

— У вас каждый день тяжёлый. Но сегодня вы особенно… отстранены.

Подходит официант. Она заказывает быстро, уверенно, явно бывала тут не раз. Я машинально говорю, что буду то же самое, только без десерта. Мне сейчас хоть картон положи на тарелку — разницы не почувствую.

Ирина дожидается, когда мы снова остаёмся в одиночестве, потом наклоняет голову.

— Это из-за неё?

Я поднимаю глаза.

— Простите?

— Не надо, Константин, — голос мягкий, почти ленивый. — Я же не слепая. И не девочка.

Если она всё понимает, то какого чёрта?..

— Вы преувеличиваете собственную проницательность, — говорю холодно.

— Возможно, — она улыбается, не обижаясь. — Но не настолько. Когда мужчина ужинает с одной женщиной, а смотрит при этом так, словно мысленно спорит с другой — это довольно заметно.

Я молчу, потому что возразить мне особенно нечего. Права ведь она.

Весь этот чёртов вечер у меня перед глазами Лара. Как стоит в коридоре административного корпуса. Как смотрит на меня. Как сжимает губы. Как уходит. И меня на секунду накрывает жгучим желанием встать, плюнув на всё, и поехать к ней.

Немедленно.

— Ваша бывшая жена вас цепляет, — говорит Ирина.

Не спрашивает. Констатирует факт.

Я откидываюсь на спинку стула и смотрю на неё в упор.

— По-моему, мы пришли ужинать, а не обсуждать мою личную жизнь.

— А это ваша личная жизнь? — улыбается Ирина.

— Нет, это моя рабочая жизнь.

Лжец.

Приносят еду. Она берёт вилку, делает глоток вина, говорит что-то про соус, про шефа, про последние перестановки в департаменте. Я отвечаю в нужных местах, киваю, даже поддерживаю разговор, но слышу себя как будто со стороны.

И всё отчётливее понимаю: я не хочу здесь быть. Вообще.

Не хочу быть рядом с этой женщиной. Не хочу понимать её намёки и замечать этот взгляд, в котором сквозит уверенность в том, что её отвергнуть невозможно.

Потому что всё во мне давно и глупо завязано на другой женщине. На моей жене. Бывшей — по документам. Только мозгу и телу на это плевать. И от этого понимания внутри делается только хуже.

Ирина тянется за бокалом, как будто случайно касается моей руки.

— Вы даже не замечаете, что я с вами флиртую, — говорит с лёгкой насмешкой.

— Замечаю.

— И?

— Ирина Сергеевна, — говорю наконец, ставя бокал, — давайте не будем усложнять.

Она замирает. Едва заметно, но всё-таки.

— Вот как, — произносит после паузы. — А мне казалось, между нами всё уже достаточно упростилось.

— Вам показалось, — отвечаю устало. — Простите. У меня действительно был тяжёлый день. Голова раскалывается. Завтра рано вставать. И… — на секунду прикрываю глаза, подбирая слова, чтобы не прозвучать совсем уж по-свински, — я не хочу давать повода думать, что этот ужин означает больше, чем он означает.

Она смотрит на меня внимательно. Очень внимательно. Потом спокойно улыбается. Немного слишком спокойно.

— Разумеется, — говорит ровно. — Я ценю честность.

Ложь.

Не ценит она сейчас ни черта. Я это знаю, и она знает.

— Спасибо за понимание, — отвечаю, уже зная, что понимания там как раз нет.

Есть выводы. И, возможно, обида. Даже почти наверняка. А обида этой женщины — не та вещь, с которой хочется сталкиваться на практике. Но у меня сейчас не то настроение, с которым можно просчитывать последствия. Разберусь как-то.

Ирина берёт салфетку, аккуратно промокает губы и говорит буднично:

— Надеюсь, ваша… головная боль скоро пройдёт.

— Боюсь, это хроническое, — отвечаю сухо.

И только когда выхожу из ресторана на холодный вечерний воздух, понимаю, насколько устал.

И насколько безнадёжен.

Потому что люблю я по-прежнему Лару.

Никуда мне не деться от этой любви.

Вот в чём весь ужас.

Это не привязанность. Не привычка, не воспоминание о молодости, не чувство вины. Я просто люблю её. Как последний дурак, как безумный. Так, что от одного взгляда на неё у меня внутри всё срывается к чёртовой матери.

Вынырнув из тоскливых мыслей о прошлом вечере, понимаю, что так и сижу у себя в кабинете, продолжая тупо смотреть на дверь, за которой недавно скрылась Лара.

Потому что она только что сказала мне такое, от чего у меня до сих пор шумит в ушах.

Она ездит к моей матери.

Давно. Регулярно. Платит за неё. Следит, чтобы та была под присмотром.

Лара!

Которую мать ненавидела с тем особенным, вдохновенным остервенением, на какое способны только некоторые женщины. Которую она поедом ела ещё до беременности, а потом и вовсе слетела с катушек, как я ни старался ограничить их общение. Со своими приметами, предсказаниями, вечным карканьем, вечными «ничего хорошего из этого не выйдет…», «не выносит…», «пожалеешь ещё…».

Мы все врачи, да. И все, как водится, суевернее половины пациентов. Потому что слишком многое видим и слишком хорошо знаем, как хрупко всё устроено. В медицине рациональность прекрасно уживается с самыми дикими приметами. Можно было бы шутить и смеяться на эту тему. Но как, если эти чёртовы приметы срабатывают? Не говори вслух, не желай заранее, не хвали, не каркай.

А мать каркала. Постоянно.

И когда Лара потеряла ребёнка… меня до сих пор начинает трясти от одной мысли о том дне. Я прихожу в палату, а там мать уже успела устроить представление. Лара под капельницами, белая как стена, в глазах пустота, а эта… эта… т-тварь… стоит и говорит ей, что она сама виновата. Что надо было сидеть дома, а не геройствовать. Что бог всё видит. Что ребёнка она «скинула».

Слово-то какое мерзкое.

Я тогда выдернул мать из палаты, кажется, чуть не вывихнув ей руку. Дверь за нами хлопнула так, что на посту обернулись.

— Ты что творишь?! — шиплю ей в лицо.

— А что я такого сказала? — отвечает она сразу, не понижая голоса. — Правду сказала!

— Там моя жена лежит! — меня накрывает таким бешенством, что в ушах начинает шуметь.

— Жена! — она презрительно фыркает. — А ты уверен, что это вообще твой ребёнок был?

Перед глазами на секунду темнеет. От шока? От злости?

— Мама…

— Да что «мама»?! — она уже почти кричит. — Нормальная женщина своего ребёнка не скидывает! А эта… даром что акушерка! Ничего не поняла, ничего не увидела!

— Замолчи, — цежу тихо.

— Я с самого начала говорила: нечего было жениться непонятно на ком! — не останавливается мать. — Пустая она! И всегда была пустая!

Я хватаю её за плечо так, что она охает.

— Ещё хоть одно слово про Лару — и тебя отсюда выведет охрана! Ты меня поняла?!

Она смотрит на меня секунду — зло, упрямо.

И всё равно бросает:

— Твоего бы ребёнка она не скинула! Шлюха!

— Пошла вон! — голос с трудом поддаётся контролю. — Вон отсюда! Знать тебя не хочу!

Мать только фыркнула в ответ. Не поверила, что я всерьёз. Впервые в своей жизни в тот момент я был настолько близок к тому, чтобы ударить женщину. До сих пор не знаю, как удержался.

Но ни разу с того момента не ответил на её звонки.

И вот после этого Лара… ездит к ней? Помогает? Платит?! Как у неё вообще на это хватило сил?!

Телефон на столе начинает вибрировать. Секретарь сообщает про консультацию в гематологии. Ну конечно.

Жизнь не отменяется, даже если ты только что выяснил, что твоя бывшая жена практически святая, и ты её не заслуживаешь даже близко.

Хотя… можно подумать, я этого и так не знал.

Иду в отделение, по дороге ещё успев подписать какую-то бумагу по закупкам, кинуть пару фраз начмеду и отмахнуться от одного из заведующих.

— Константин Альбертович, — поднимается мне навстречу дежурный ординатор гематологии. — У нас тут поступление, вы говорили звать вас, проконсультироваться… Мужчина, пятьдесят семь лет, лимфома в анамнезе, температура третий день, лейкоциты рухнули.

Я беру историю, листаю на ходу. Нейтропения.

— Посевы взяли? — уточняю с ходу.

— Да.

— Антибиотики начали?

— Капаем.

— Хорошо. Добавьте противогрибковое прикрытие, — говорю, уже заходя в палату. — И смотрите слизистые, катетеры, всё подряд. У таких источник можно искать очень долго, а он будет сидеть в какой-нибудь банальной ерунде.

Пациент смотрит настороженно, немного испуганно. Я присаживаюсь, задаю пару вопросов, слушаю лёгкие, прощупываю живот, автоматически отмечая, что держится он неплохо.

Потом ещё одна консультация — женщина с тяжёлой анемией после операции, гемоглобин ниже плинтуса, а переливать никто до последнего не хотел, потому что «пока компенсирована». Я читаю анализы, сдерживаю желание выругаться и коротко объясняю хирургу, что компенсирована она ровно до тех пор, пока не встанет с кровати и не рухнет в обморок.

Потом в процедурной ловлю молодого гематолога, который зачем-то решил отложить пункцию костного мозга до понедельника.

— Причины решения? — спрашиваю резко.

Он мнётся.

— Пациентка тревожная. Я подумал…

— А я подумал, — говорю очень спокойно, — что лейкоз не будет ждать, пока вам обоим станет комфортно. Сегодня. До обеда. И с нормальным обезболиванием!

Ординатор краснеет, кивает.

Я иду дальше, разговариваю, подписываю, смотрю мазки, спорю с лабораторией насчёт срочного тромбоцитарного концентрата, дважды звоню в станцию переливания, на автомате выпиваю дрянной кофе из автомата и только под вечер понимаю, что целый день ни разу не подумал о себе.

Зато о Ларе — раз пятьсот.

К тому моменту, когда возвращаюсь в кабинет, за окном уже темень. В стекле замечаю отражение собственной физиономии — усталое, злое, постаревшее за день, кажется, ещё лет на пять.

Плотно закрываю дверь и снова опускаюсь за стол.

Мать. Нужно ехать.

Вот только… я понимаю ещё одну вещь, которую осознал, пока сегодня весь день крутил на периферии мозга все эти мысли. Один я туда не поеду.

Не потому, что не смогу. Смогу, конечно. Но… Лара сама сказала, что расскажет мне… что-то там. А если я увижу мать после всего этого один, без Лары, без возможности хоть что-то понять нормально, без шанса наконец вытащить наружу всю эту отвратительную историю, — то опять сорвусь.

Нет.

Я попрошу Лару поехать со мной.

Не знаю, согласится ли. После всего, что я сегодня ей наговорил, скорее всего, пошлёт в дальнее путешествие. И будет права. Но всё равно попрошу.