Пока жду в кафе Анну, звоню Островскому.

— Никита, есть чего? — нетерпеливо постукиваю пальцами по столу, обводя взглядом место встречи с агентом.

Кафе уютное. Приглушенная музыка, вкусный запах кофе и ванили, внутри круглой стеклянной витрины крутится выпечка. И народу немного, всего три столика заняты, плюс мой в углу.

— Кое — что нарыл, проверяю.

Никита немногословен и сосредоточен, когда реально находит что — то интересное. Но не расскажет, пока не будет на сто процентов уверен в подлинности информации. Это обнадеживает.

— Сколько еще по времени?

— Два — три дня.

— Давай два? Маховой Киру уволил с поста главреда, посадил на ее место соплячку.

— Хм, понял, ускорюсь. Соплячку тоже проверю. Вводные данные есть?

— Ульяна Сергеевна. Она до этого была секретаршей у Киры.

— О как. Ладно, посмотрим, что за птица эта Ульяна Сергеевна.

— Скорее выдра, — хмыкаю.

Прощаюсь с Островским. Официантка приносит кофе.

Еще раз набираю Вертинскую, но абонент не абонент. Сообщения висят непрочитанными. Не остыла кошка. Печально.

В кафе вваливается толпа из пяти человек: Анна, фотограф со свадьбы Полежаевых, остальных, двух парней и девушку, не знаю.

Видят меня, подходят. Здороваюсь с мужчинами за руку, знакомимся, приглашаю за стол.

Рассаживаются.

— За что Киру уволили, знаете? — обвожу по очереди взглядом.

— Нет. Нет, — агенты вразнобой машут головами и переглядываются.

— Ладно, выясним. Возвращать ее на место будем?

— А она захочет? — это спрашивает Алексей, тот самый фотограф. Его взгляд изучающий и недоверчивый. Сдается мне, они с Кирой близки, но друзья, не более.

— Если провернем так, что мы не при делах, то захочет.

— И Шапокляк выгоним? — с азартом спрашивает девушка, представившаяся Василисой. — То есть Ульку эту. Сидит собакой побитой на чужом месте, раны зализывает, — злорадно.

— ?

— Она с дамочкой одной подралась сразу, как Кира Олеговна ушла. Там та — акое было! — подхватывает Анна.

Парни тоже скалятся. Улька у всех в печенках сидит.

— Шапокляк выгоним, — заверяю. Не зря мне эта очкастая не понравилась. — Пусть у своего Махового крысятничает.

— Класс, не придется новую работу искать. Что надо делать?

— Для начала расскажите, что с журналом?

— Ничего. Его к выпуску не допустили.

— Почему?

— Ульке он не понравился, — сморщилась Анечка. — А по мне это один из лучших наших номеров, хоть и клиенты крупные слились.

— Да, да, — закивали ребята. — Классный. Мы уже конкурс клиентам анонсировали, все ждут.

Уверен, к сливу клиентов тоже рептилия руку приложила. Вот же упырь, ни себе, ни людям.

— Тогда надо его выпустить, журнал ваш.

— Но как? Платежка не подписана, в типографии очередь потеряна.

— Это я беру на себя, надо только в типографию файлик отправить, когда команду дам. Сможете?

— Вам какой с этого интерес? — снова Алексей.

— А я за справедливость, — смотрю ему прямо в глаза. — И за душевное благополучие любимой женщины, — выделяю голосом последние два слова.

Произносить «любимая женщина» легко. С тех пор, как осознал, что Киру люблю по — настоящему, говорю это все чаще и чаще. Жаль, не ей.

— Оу! Ах! — восторженно пищат девушки, переглядываясь.

Алексей расслабляется.

— Ясно… Я отправлю файл в типографию, — обещает фотограф. — У меня есть копия.

— Окей. Тогда за работу? Чуть — чуть Ульку свою потерпите. Алексей, держи в курсе что и как, — кладу перед ним визитку. — И о нашем разговоре никому, — обвожу взглядом компанию, — окей? Даже Кире Олеговне.

Кивают.

Прощаюсь с компанией новых знакомых. Пора наведаться к Кире.

Во дворе машины Вертинской тоже нет.

— Куда ж ты делась, родная моя?

Все равно поднимаюсь к ней на этаж, звоню, стучу. Тишина. В ночь на воскресенье, когда я сидел здесь под дверью, я кошку чувствовал. Уверен был, что сидит по ту сторону, слушает меня. Открыть только не решилась. А сейчас в квартире у нее пусто и мне это не нравится. Хоть бы не натворила глупостей.

Спускаюсь на этаж ниже, звоню бабе Маше.

Слышу шаркающие шаги. Ну, хоть она дома.

— Здравствуйте, баб Маша! — улыбаюсь женщине во все свои тридцать два. Она как и в прошлый раз с очками на лбу, в толстом домашнем платье и теплых носках. — Узнали? В гости пустите? — машу перед собой упаковкой с пирожными.

Та подслеповато щурится, опускает очки на нос.

— Паша? — расплывается в предвкушающей улыбке, отступает назад, рукой гостеприимно взмахивает: — Проходи, милок, проходи! К Кире приехал? Опять поссорились?

— К Кире. Ее дома нет. Вы не знаете где она?

Переступаю порог, плечом подпираю в прихожей стенку, игнорируя вопрос про ссору.

— Уехала! В понедельник после обеда уехала! С вещами! Аж два чемодана и сумку взяла.

Черт! Черт! Черт!

— А вы случайно не знаете куда и на сколько?

— Куда не знаю, на сколько — тоже. Она заходила ко мне, ключи занесла, говорит, вдруг потоп будет или еще что.

— Понятно, — настроение падает.

— Я у нее про тебя спросила! Куда, говорю, твой Павлик запропастился. Такой хороший мужчина, любит тебя сильно… Я ж сначала подумала, что она к тебе переезжает.

— А она?

— Не мой, говорит, Павлик, и разговаривать больше не стала, торопилась очень. А вы чего поссорились — то?

— Да так. Недоразумение вышло. Баб Маш, если Кира появится или позвонит, вы мне шепните, — протягиваю ей визитку. — Я в долгу не останусь.

— Конечно, конечно, милок! Ох и хороший ты человек!

Отдаю бабульке сладости и добавку к пенсии, ухожу с камнем на сердце. В мыслях разброд и шатание. Где искать Киру?

Она вообще хочет, чтобы я ее нашел?