– Так, и что же ты сделал, когда увидел её под лучом?

– Я сразу понял, сэр, что она перепутала лампы. Бросил лейки и рванулся к ней, да только, видать, споткнулся, и опомнился я, уже когда сидел посреди огромной красной равнины…

– Красной равнины? – профессор уставился на пол, и лицо его озарилось догадкой. – Ты имеешь в виду вон ту плитку?

– Да, сэр, я оказался аккурат посреди одной из этих красных плиток, и она выглядела как бескрайняя равнина, вся неровная и холмистая. А когда я поднялся на ноги, то за глубокими трещинами увидел синие дали. А потом я заметил огромную наклонную колонну… Боже милосердный, сэр, это же, должно быть, была ножка вот этого самого стула, на котором я сейчас сижу! – и он принялся подробно описывать, как выглядела та «колонна».

С этого момента Майк рассказал всю историю целиком: и про то, как обнаружил прозрачные сферы в первой ложбине, и про битву со стрекозой, и про странный ручеек, и про появление гусеницы, и про всё остальное. Собеседники выслушали его до конца, после чего Майк настоял на том, чтобы подняться и поставить стул в точности так, как его нашел Морли. Они отыскали то самое место, где стояла ножка стула: тельце мертвой мухи лежало нетронутым там, где и упало, а в «каньоне» между плитками всё еще поблескивала тонкая полоска воды – там, где Майк нашел свою «реку».

– Вот этого я никак не мог понять, сэр, – странного поведения воды. Я вроде как умом понимал, что это вода, и всё же она вела себя так дико… – и он принялся описывать «кожицу» на поверхности сферы и «реку».

Трент объяснил ему закон капиллярного притяжения и действие сил расширения. Вода, которую Майк обнаружил в шве между плитками, лежала на впитывающем основании, поэтому её края казались вогнутыми; окажись под ней невпитывающая поверхность, они выглядели бы, наоборот, выпуклыми. А натяжение той самой «кожицы» объяснялось молекулярными силами в жидкости, обеспечивающими сцепление всех частей.

– А те шары, что схватили меня, а потом взорвались?

– Обыкновенные капли воды, не более того. Ты ведь только что вымыл пол, и они ещё не успели испариться. Когда же вода превратилась в пар, сила расширения и произвела твой «ужасный взрыв».

– А падавшие с неба частицы? Сначала они очень мешали, но за ножкой стула их стало гораздо меньше, а потом, когда я поднялся на вершину горы… то есть цветочного ящика…

– Это были обычные пылинки, Майк. Ты же понимаешь, что наш воздух буквально забит частицами пыли. Мы отчетливо видим их, когда они кружатся в луче солнечного света, но мы знаем, что они падают непрерывно – ведь именно так они и скапливаются на поверхностях, на наших телах, мебели и прочем. Под микроскопом эти пылинки оказываются смесью органических, минеральных и металлических частиц. А то, что за твоей «колонной» их стало меньше, объясняется просто: ты оказался под сиденьем стула, частично защищавшим тебя!

Продолжая прослеживать свой путь по плитке, Майк отыскал место, где начал взбираться на стенку цветочного ящика, прежде принятую им за неприступный горный утес. С помощью лупы они смогли найти трещины и расселины, служившие ему опорой для ног, и крошечный лишайник, укоренившийся во мху, где Майк лакомился микроскопическими ягодами. Морли аккуратно сорвал крошечное растение и убрал его, чтобы позже провести анализ. Затем они нашли уступ, на котором стоял Майк, и вход в муравейник. Они даже увидели муравья, несшего вахту у входа. Ни один из ученых не проронил ни слова, когда Майк протянул палец и безжалостно раздавил мелкую тварь. Это была месть!

Он громко рассмеялся, когда заново увидел «дикие дебри», по которым плутал. Статуя оказалась фигуркой японского государственного деятеля, которую он сам когда-то поставил на это место. Зеркало заставило его усмехнуться ещё сильнее. Как ловко оно его одурачило! И какими же дураками казались ему тогда великаны, построившие мост через «озеро»! А его «деревья» были всего лишь маленькими растениями, высаженными его собственными руками. Если бы он вчера просто выдернул те крошечные сорняки, ему не пришлось бы так мучительно продираться сквозь «джунгли», чтобы добраться до Мэри. Обрывки паутины нашли всего в двух дюймах от зеркального озера. Какой невероятной казалась эта дистанция тому человеку ростом с блоху, которым он был!

Морли особенно заинтересовали события в муравейнике и он рассказал Майку, кому именно он обязан спасением. Однако именно Трент поднял вопрос, показавшийся ему самым загадочным во всей истории.

– Странно, Майк, – сказал он, – что ты, по-видимому, совершенно не сознавал, насколько уменьшился. Ты рассказываешь о своих приключениях так, словно был перенесён в какой-то чужой мир, сохранив лишь смутные, нереальные воспоминания о своей настоящей жизни. Неужели одной шишки на голове было достаточно, чтобы…

– Погоди, Дунк, мне кажется, я смогу объяснить это лучше, – вмешался Морли. – Дело вот в чем. С помощью довольно сложных алгебраических вычислений Кювье и Эжен Дюбуа – знаменитый ученый-физиолог, прославившийся открытием яванского питекантропа во время службы в колониальных войсках, а позже ставший профессором Амстердамского университета, – установили один непреложный факт. Удельный вес мозга того или иного вида животных не может опускаться ниже определенной пропорции по отношению к весу тела, если требуется сохранить нормальный для этого вида уровень интеллекта! Среди обезьян, самой разумной группы антропоидных млекопитающих, особь не может быть меньше игрунки, чей мозг составляет одну двадцать четвертую часть от общего веса тела, равного десяти с половиной унциям. Представьте, что эта обезьяна уменьшилась до трети своих размеров – тогда для сохранения прежнего уровня интеллекта ей понадобится мозг весом уже в одну шестнадцатую от массы тела. С другой стороны, менее сообразительные существа, к примеру, некоторые насекомоядные, весят едва ли десятую долю унции, а их мозг составляет одну сороковую от их веса, чего вполне хватает для их скромной умственной деятельности. Те же расчеты показывают, что человек, дабы обладать средним интеллектом, не может весить меньше тридцати трех с половиной фунтов.[2]

– Так вот, в случае с Майком, – продолжил Морли, – его уменьшение привело к относительной потере мозговой активности. Разума ему осталось ровно столько, сколько требовалось для выживания в том новом мире, где он очутился. Как следствие, память и созидательное, логическое мышление стали ему практически недоступны. Он мог вспомнить названия знакомых предметов, потому что они были глубоко запечатлены в его мозгу, но стоило ему попытаться рассуждать, как мыслительные процессы словно отказывались подчиняться. Он стал скорее животным, нежели человеком, неспособным удерживать абстрактную мысль достаточно долго, чтобы ясно осознавать происходящее. Взобраться на «гору» его побудила чистая логика выживания: остатки разума подсказали ему, что там он найдет пищу, воду и убежище. Но в нём всё же оставалось достаточно человеческого, чтобы, однажды наметив цель, продолжать идти к ней. Сыграло роль и подсознательное стремление к себе подобным – как он сам уже говорил, эта мысль то и дело всплывала в его голове. Именно поэтому он не мог мысленно представить Мэри или отчетливо вспомнить её, пока не встретился с ней лицом к лицу.

– Да, но ведь Мэри помнила Майка! Она звала его!

– Мэри вспомнила имя Майка лишь потому, что он был единственным известным ей защитником, – пояснил Морли. – Точно так же ребёнок, испугавшись темноты или случайно ушибившись, зовёт мать – того, кто может его защитить.

Ученые поговорили еще немного, прежде чем осознали, что Майк совершенно не в состоянии продолжать разговор. Его порезы и ушибы требовали срочной обработки. Вскоре Мэри проснулась после короткого забытья – к ней полностью вернулось сознание, и она сильно удивилась своему неопрятному виду. Мужчины подошли к кушетке. Едва завидев состояние мужа, она смертельно побледнела.

– Значит… всё это было наяву? Мне не приснились эти джунгли и… паук?

По крупицам они выведали у неё всю историю. Оказалось, она очнулась в каком-то перевернутом вверх дном мире, где вместо дождя с неба сыпались щепки и валуны размером крупнее её головы. Какое-то время она вообще не решалась сдвинуться с места от дикого страха. Затем голод заставил её отправиться на поиски пропитания. Наткнувшись на какие-то ягоды, она попыталась их поесть, но её напугала муха. Сама муха не обратила на неё никакого внимания, однако Мэри в панике бросилась бежать куда глаза глядят. Она уворачивалась от летающих в воздухе пылинок и спотыкалась о каждую неровность почвы – обычная песчинка казалась ей тогда высотой с холм. Так она добралась до «озера Майка», взобралась на мостик и обнаружила там огромное строение (крошечную декоративную беседку на вершине миниатюрного моста), принятое ей за некий храм. Там уже сидел местный обитатель – зеленая тля, и Мэри в ужасе пустилась наутек, кубарем скатившись с моста. Затем она добралась до тех самых джунглей, которые позже нашёл Майк, только ей попалась прогалинка, где сорняки были не такими густыми, и там она угодила в паутину. Паук парализовал ее своим ядом, а когда она пришла в себя, её уже окутывали плотные слои паучьего шелка. Она звала на помощь единственного человека, способного её спасти, – Майка, и как раз в тот миг, когда силы и мужество окончательно покинули её, он пришел. А закричала она от дикого ужаса, увидев, как прямо с небес на неё опускается гигантский пинцет доктора Морли.

Мэри призналась, что это был не первый случай, когда она пользовалась профессорской «солнечной лампой» для лечения неврита. Майк упоминал о новом луче профессора, но не сказал, что новый аппарат включается так же, как и солнечная лампа. Она искренне раскаивалась в своей оплошности и стала уверять Трента, что больше никогда не войдёт в его лабораторию без разрешения, но профессор только отмахнулся от её извинений.

– Ты оказала мне услугу куда большую, чем сама думаешь, Мэри. Я бы ни за что не осмелился испытать этот луч на человеке. Я понимал принцип его воздействия на органику и планировал ограничиться опытами на мышах да прочей живности. Сегодня ценой собственных нервов вы с супругом сослужили науке огромную службу, и я лично позабочусь, чтобы у тебя появилась собственная лампа искусственного солнца.

И на этом профессор Трент не остановился. Он положил на имя супругов солидную сумму в банк и отправил их на Ниагару, устроив им, по его собственному выражению, второй медовый месяц. Отчет о десятиминутном пребывании в микромире сначала опубликовали в научных журналах, но вскоре за него ухватился редактор одного из бульварных листков, несколько недель кряду смаковавший эту историю на радость почтеннейшей публике. Благодаря этой шумихе за Майком на долгое время закрепилось прозвище «Человек, сразившийся с мухой». Сам Майк жил дальше как ни в чем не бывало, хотя пережитое приключение всё же оставило на нем неизгладимый след. Во-первых, вскоре обнаружилось, что он стал на целый дюйм выше своего прежнего нормального роста. А во-вторых, до конца дней у него сохранилась прямо-таки фанатичная, непреодолимая неприязнь к мухам, муравьям и стрекозам!