© Leslie F. Stone. The Man Who Fought a Fly, "Amazing Stories", October 1932
Ничто в светлой, уютной комнате, где располагалась лаборатория профессора Дункана Трента, не напоминало о средневековом алхимике с его покрытыми пылью фолиантами, чадящим горном, чучелом крокодила и пустыми человеческими черепами. Лаборатория размещалась в перестроенной оранжерее старого дома, служившего профессору одновременно жилищем и местом работы. Три стены были стеклянными, а всю крышу занимал световой фонарь, через который солнечные лучи свободно лились внутрь, озаряя здоровые, пышно цветущие растения. Они стояли в длинных ящиках вдоль окон или на специальных подставках. Даже в пасмурную погоду здесь было светло и приятно. Лишь невысокие рабочие столы, заставленные прозрачными стеклянными сосудами всевозможных форм и размеров, шкаф вдоль задней стены с рядами бутылей, снабжённых этикетками с загадочными научными названиями, да порой доносившийся резкий химический запах выдавали то, что эта комната принадлежит науке.
Поддерживать лабораторию в образцовом порядке было обязанностью Майка Тьюри. Каждый день он мыл красно-синий плиточный пол мыльной водой, смахивал пыль со столов и приборов, тщательно промывал стеклянную посуду, которую профессор велел приготовить для очередных опытов. Затем аккуратно поливал растения в горшках, приносил из сада свежесрезанные цветы, расставляя их по многочисленным вазам и чашам, пропалывал и подрезал цветы в ящиках. Иногда Майк становился и помощником профессора, когда тому требовалась вторая пара рук для особенно тонкой работы. Искалеченный войной ветеран нашёл для себя и своей жены спокойную и по-настоящему приятную жизнь на службе у профессора. Трент ценил его и нередко делился с бывшим фронтовиком своими последними открытиями – а порой и неудачами.
Сегодня в лаборатории всё уже было закончено, оставалось лишь полить растения. С этим Майк немного запоздал, потому что решил сперва вымыть все вазы и цветочные чаши. Теперь он, слегка прихрамывая и держа в руках тяжёлые лейки, вошёл в лабораторию. Хромота его была почти незаметна, хотя в сырой апрельский день, когда небо было затянуто низкими тучами, раненая нога ныла сильнее обычного.
– Мэри!
Раздался грохот. Лейки выскользнули из внезапно ослабевших рук, с бульканьем выплёскивая воду на кафельный пол. Майк, всегда такой собранный и расторопный, застыл как вкопанный возле французского окна лаборатории. Разинув рот от изумления, он уставился на свою жену: она сидела в одном из обтянутых ситцем стульев хозяина, покойно сложив руки на коленях, а её голова и тело были залиты золотистым сиянием, исходившим от расположенной над ней лампы.
С первого же взгляда было ясно, что лампа эта была необычной. Её абажур представлял собой блестящую металлическую чашу на высокой стойке, а льющийся из неё золотистый свет таил в своей глубине какой-то зловещий отблеск. Он рассекал серую полутьму комнаты, словно лезвие ножа.
– Мэри!
Второй крик Майка превратился в пронзительный вопль. Не каждому доводится увидеть, как его полнотелая жена прямо на глазах становится ребёнком, а именно это и происходило. Когда он впервые заметил её, Мэри, женщина с пышными формами, ростом около пяти футов четырёх дюймов, уже уменьшилась до каких-нибудь четырёх футов пяти дюймов. И за то время, что прошло между первым и вторым возгласом Майка, она стала ещё меньше. Она никак не реагировала на его крики и оставалась неподвижной; Майк заметил, что её глаза закрыты, а дыхание прерывисто.
Второй крик вывел Майка из оцепенения, вызванного первым испугом, и в следующее мгновение он стремительно бросился вперед, с поразительной быстротой преодолев разделявшее их пространство. Но злосчастный шнур от лампы стал причиной его падения. Зацепившись за него больной ногой, Майк потерял равновесие и с размаху полетел вперёд. Сила удара опрокинула сразу и стул, и лампу. Голова его с такой силой ударилась о кафельный пол, что он потерял сознание на несколько минут.
Когда стул и лампа с грохотом повалились на пол вслед за Майком, уменьшающееся тело женщины буквально отшвырнуло на ближайший цветочный ящик. Там она и повисла: голова лежала на краю ящика, ноги свешивались вниз; но поскольку она продолжала уменьшаться, становилось ясно, что скоро ящик сможет вместить её целиком. А золотой луч из поваленной лампы, веером расходясь по комнате, всё так же освещал её – как освещал теперь и неподвижное тело её мужа, рухнувшего у самого цветочного ящика!
Несколько минут спустя Майк приподнял пульсирующую болью голову, но это была не единственная часть тела, что болела у него; каждая косточка, каждая мышца ныли так, будто он предавался какому-то новому виду телесных упражнений, заставившему работать абсолютно все мускулы, даже те, о существовании которых он даже не подозревал. Из груди сам собой вырвался стон, потом ещё один; он неожиданно обнаружил, что стонать приятно. Минуты три он упражнялся в этом, пока не понял, что стоны требуют лишних усилий, и прекратил. Вместо этого он попробовал сесть и с удивлением убедился, что это ему вполне по силам. Но что это за странное место?
Вокруг него, насколько хватало глаз – казалось, на целые мили, – простиралась темно-красная равнина. Назвать её ровной можно было лишь условно: вся её поверхность была на редкость бугристой и шершавой. На холмы эти неровности не походили; они больше напоминали воронки – такие же рваные кратеры Майк видел на войне, но сейчас его рассудок был слишком потрясен, чтобы проводить подобные параллели. Он мог думать лишь о том, что происходило с ним прямо сейчас, и тщетно пытался отыскать в памяти хоть что-то похожее. Когда-то эта равнина, казалось, была гладкой и блестящей, словно отполированной. Теперь же её поверхность потускнела, стала шершавой, и только самые высокие края этих странных углублений ещё сохраняли следы былого глянца. Над всем вокруг разливался тусклый сероватый свет. Прикрыв ладонью глаза и напряжённо всматриваясь вдаль, Майк различал на горизонте какие-то смутные, не поддающиеся определению силуэты.
Но что это? С неба падал какой-то странный дождь. Дождём Майк называл его лишь потому, что не находил другого слова. Никогда прежде ему не доводилось видеть ничего подобного. Со всех сторон непрерывно падали какие-то частицы: валуны всевозможных размеров и очертаний – от тех, что были с бейсбольный мяч до глыб, в несколько раз превосходивших величиной его голову; палочки – длинные и короткие, всех мыслимых цветов и оттенков. Всё это сыпалось вокруг него сплошным потоком, заслоняя даль и вынуждая уворачиваться от ударов. Он слышал, как они падают на вокруг – щелчки… треск… глухие удары…. Одна такая штука задела его плечо, другая упала прямо на вытянутые ноги. К счастью, они оказались совсем лёгкими и не причинили боли, но Майк понимал, что падение вон той огромной глыбы, летящей прямо на него, не закончится так же. Он перекатился в сторону и вскочил на ноги. Глыба мягко шлепнулась на то место, где он только что сидел, – легко, словно гравитация здесь почти не действовала. Майк внимательно осмотрел её. Она имела форму куба, с виду напоминала железо, а на ощупь оказалась гладкой и холодной.
На несколько мгновений поток падающих сверху предметов поредел, и Майк смог как следует оглядеться. Далеко справа тянулась тёмная линия расселины, прорезавшей красную равнину. Она казалась сероватой и была не особенно глубокой – скорее широкой трещиной или неглубоким оврагом. За ней лежала ещё одна равнина – синяя, тусклого серо-голубого оттенка. Посмотрев налево, Майк различил вторую расселину, ещё более удалённую, а за ней – такую же синевато-серую равнину. Впереди красное пространство простиралось очень далеко, и лишь у самого горизонта угадывалась ограничивавшая его трещина. Но стоило ему повернуться кругом, как оказалось, что менее чем в сорока ярдах позади проходит четвёртая расселина, а за ней снова начинается такая же синяя равнина. Ему казалось самым естественным делом на свете стоять на красной равнине, ограниченной четырьмя прямыми расселинами, по ту сторону которых лежали серо-голубые пространства. Он попытался вспомнить, где видел этот узор раньше, но его пробуждение было настолько странным, что он не мог воскресить в памяти ничего, что предшествовало моменту, когда он очнулся здесь, на красной равнине. Сама попытка думать давалась с трудом. Он нащупал шишку на голове и решил, что потеря памяти вызвана именно ей.
Желая получше разобраться в окружающем, Майк стал изучать местность, лежащую за четырьмя расселинами. Все голубые равнины казались совершенно одинаковыми – насколько хватало взгляда. Лишь за четвёртой виднелось нечто необычное: в некотором отдалении от него из земли поднималась гигантская толстая колонна. Она уходила вверх под углом примерно в тридцать градусов, поднимаясь так высоко, что её конец терялся из виду. Казалось, она пронзала само небо и исчезала в его неразличимой голубизне. А еще дальше, в туманной дали, он едва различал нечто, похожее на высокую стену, но это его пока не интересовало. Его привлекала именно эта одинокая колонна посреди бескрайнего геометрического узора; на данный момент она казалась единственной целью, способной придать смысл его существованию.
Лавируя среди непрерывно сыпавшихся с неба предметов и почти машинально уклоняясь от них, он направился к ней. Они беспорядочно громоздились на земле, покрывая красную поверхность пёстрыми пятнами самых разных оттенков. Большинство из них походило на фрагменты животного, растительного или минерального происхождения. Они преграждали путь, и там, где через них нельзя было перелезть, приходилось их обходить. Предметы были неустойчивы, норовили выскользнуть из-под ног, а необходимость всё время отпрыгивать от тех, что продолжали падать, могла бы свести с ума кого угодно, но Майк был на удивление невозмутим и воспринимал происходящее как нечто само собой разумеющееся, в то же время осознавая, насколько неестественно выглядит это новое место.
Земля под ногами совсем не походила на обычную почву, скорее она напоминала какую-то остекленевшую массу, из которой словно выжгли всё органическое. Возможно, именно поэтому на её изрытой воронками поверхности ещё кое-где сохранялись остатки глянца. Но в конце концов Майку удалось оставить красную равнину позади: он замер на краю первого каньона – разделительной линии между красными и синими землями. Он осторожно начал спускаться по склону. Здесь поверхность была совсем иной: словно присыпанная мелким песком, она резко отличалась и по фактуре, и по цвету от красной равнины, оставшейся наверху. На самом дне ложбины он увидел с полдюжины странных образований – огромных сфер, каждая из которых во много раз превосходила его собственный рост. Они походили на шары из какого‑то прозрачного вещества, застывшие в хрупком равновесии; в их прозрачных глубинах будто играл свет, рассыпаясь радужными отблесками, стоило лишь на них посмотреть. Майк отважился протянуть руку и коснуться бока ближайшего шара. Тот оказался упругим и подался под его пальцами. Он сильно надавил на него всей ладонью, и, к его ужасу, сфера выпятилась наружу и превратилась в круглую липкую пасть, втянувшую руку в себя. В следующее мгновение его поволокло по поверхности и закрутило в миниатюрном водовороте! Одна нога и одна рука оставались свободными, но всё остальное тело прилипло, как муха к липкой бумаге, – он не мог пошевелиться, не мог ухватиться ни за что, чтобы вырваться.
Когда первый приступ паники прошёл, Майк перестал отчаянно вырываться и попытался понять, чем же был этот удивительный шар. Хотя вещество было липким и необычайно эластичным, оно совсем не смачивало кожу. Казалось, поверхность сферы покрывала тончайшая оболочка, удерживавшая её содержимое внутри. Именно эта оболочка не позволяла веществу соприкасаться с ним напрямую, но вместе с тем удерживала Майка в плену. Казалось, прошли минуты, а может, и часы, и тут он вдруг осознал, как сильно замёрз. Холод исходил от самой сферы; при этом она, похоже, понемногу уменьшалась в размерах. Одновременно внутри неё словно пробудилась какая-то могучая сила. Шар начал вытягиваться и вздуваться с неистовой силой, будто что-то распирало его изнутри. Вдруг Майк почувствовал, что падает. Последовал резкий толчок – словно где-то совсем рядом произошел взрыв, – и он обнаружил себя на земле. Шар исчез.
Не теряя ни секунды, Майк вскочил на ноги и, невзирая на ушибы от падения, сломя голову бросился вверх по склону лощины, обратно к синей равнине. Запыхавшись, он замер на самом краю и оглянулся на прозрачные сферы внизу. Ни одной не осталось. Все до единой исчезли – лопнули!
Поверхность синей равнины почти ничем не отличалась от красной. Она тоже казалась стекловидной, словно окаменевшей, и её так же покрывали беспорядочные груды всяческих обломков, упавших с неба, и их становилось всё больше, ведь сверху постоянно сыпались новые. По мере того как Майк шагал к странной наклонной колонне, стоявшей в дальнем углу равнины, искалеченная нога всё сильнее давала себя знать, и лишь спустя, казалось, бесконечно долгое время он наконец достиг её. Он устал, выбился из сил и проголодался, однако вокруг не было ничего съестного – ни в этой дикой унылой глуши, ни в карманах его синего рабочего джинсового комбинезона. Некоторое время он стоял у колонны, пытаясь разглядеть её вершину. Она была в несколько раз толще его самого, а её поверхность состояла из какого-то незнакомого ему материала. Казалось, она была волокнистой, вся испещрённой множеством мелких трещин, шероховатой, изъеденной выбоинами. Майк решил, что колонна, должно быть, очень древняя.
Впрочем, пришел он к выводу, вряд ли стоило ради нее сюда тащиться. Он повернулся к ней спиной и устремил взор вдаль, на высокий уступ, четко вырисовывавшийся на фоне неба. Тот казался сплошной непрерывной стеной могучего горного хребта, вздымавшейся ввысь на несколько тысяч футов и тянувшейся в обе стороны, насколько хватало глаз. Горы наводили на мысль о деревьях, зелени, воде и, возможно, пище. Но они же напоминали ему ещё о чём-то. На протяжении всего пути через равнины в его мыслях упорно всплывало одно-единственное имя. «Мэри, Мэри», – упрямо повторял его заторможенный мозг. И теперь что-то подсказывало ему, что Мэри нужно искать там, на вершине горы, хотя, хоть убей, он не мог вспомнить, откуда взялась эта странная мысль и кем вообще была эта Мэри!