Я смотрела на больничный пропуск и не сразу понимала, как держать его в руках.

Карточка была маленькой, пластиковой, с закруглёнными краями. В этом мире такие вещи выглядели невозможностью. Слишком гладкая поверхность. Чёрная магнитная полоска. Потёртый угол. Синяя печать больницы, которую я узнала раньше, чем успела вдохнуть.

Моё настоящее имя.

Фамилия.

Дата рождения.

И строчка мелким шрифтом: «Посетитель: отделение реанимации, палата 407».

Я сидела в карете напротив Мары, а дорога под колёсами вдруг стала зыбкой. Не от тряски. От того, что в ладонях лежал кусок моей прежней жизни. Не сон, не видение, не золотая приманка Малхара. Вещь. Настоящая. Из пластика. С запахом пыли и больничного спирта, который я ощутила, когда поднесла карточку ближе.

Мара смотрела на меня, не задавая вопросов. Умница. В её лице было столько тревоги, что мне захотелось успокоить её, но слова застряли.

Тирн стоял у открытой дверцы кареты, держа мальчишку-посыльного за плечо. Мальчик дрожал всем телом. Худой, грязный, лет двенадцати, с обветренными губами и испуганными глазами.

— Кто дал? — спросил Тирн.

— Женщина, господин, — выдохнул мальчик. — Красивая. В капюшоне. Сказала отдать леди Лине. Сказала, если не отдам, мама ослепнет.

Лаурис, сидевшая рядом со мной, протянула руку.

— Позвольте посмотреть.

Я отдала записку, но пропуск оставить не смогла. Пальцы сомкнулись на нём сами.

Судья прочла. Лицо её стало жёстче.

— Это прямое принуждение свидетеля. И угроза человеку за пределами этого мира.

— Ваш закон умеет защищать людей за пределами этого мира? — спросила я.

Лаурис не обиделась. Она сложила записку аккуратно, по сгибам.

— Нет. Но умеет фиксировать преступления тех, кто угрожает.

— Преступления фиксируют мёртвым тоже.

Мой голос прозвучал глухо. Я услышала это и заставила себя выпрямиться. Нельзя падать в панику. Паника делает из человека удобную ручку, за которую его ведут куда хотят.

Калиста хотела, чтобы я сорвалась. Чтобы приказала разворачивать карету. Чтобы скрыла записку от Тирна, от Лаурис, от Арвена. Чтобы осталась одна перед её условиями.

Значит, нельзя делать ничего из этого.

— Капитан, — сказала я, — мальчика отпустите. Но сначала пусть скажет, где видел женщину.

Тирн кивнул.

Мальчик рассказал быстро, сбивчиво: у старого моста, под ивой, рядом с телегой торговца углём. Женщина дала ему серебряную монету и конверт. Голоса он не запомнил, лица тоже. Только перчатки — зелёные, с вышитым золотом у запястий.

Калиста любила красивые детали. Даже в угрозах.

Тирн отпустил мальчика, велев одному из всадников проводить его до деревни. Потом вернулся к карете.

— Разворачиваемся к замку.

— Нет.

Он посмотрел на меня так, будто заранее устал спорить.

— Леди Лина, это касается лорда Рейса.

— Именно поэтому вы отправите ему копию записки и описание пропуска. Но мы едем дальше.

— Если Калиста держит путь к вашему миру…

— Она хочет выманить меня в поместье Саан. Если я сейчас вернусь в замок, Малхар выиграет время, Калиста скроется глубже, а нейтральный суд так и не увидит документы.

— Если вы поедете к Саан без лорда, она попытается забрать вас.

— Я прочла записку. Там сказано «через семь дней». У нас есть время добраться до храма и зафиксировать угрозу.

Тирн сжал челюсть. В этот момент он был очень похож на Арвена: тот же взгляд человека, который видит разум в чужом решении и всё равно хочет его запретить.

— Лорд приказал доставить вас в храм живой.

— Я тоже за этот итог.

Мара тихо сказала:

— Мы можем отправить гонца и не останавливаться. Чем дольше стоим на дороге, тем легче нас найти.

Лаурис кивнула.

— Согласна. В храме я смогу наложить на записку судебную печать. После этого Калиста станет не только соучастницей ритуала, но и прямой угрозой свидетелю под защитой нейтрального права.

Тирн посмотрел на всех нас по очереди. Затем коротко выругался и подозвал всадника.

— Гаррет. К замку. Лично в руки лорда. Если тебя остановят — сожжёшь письмо, но передашь словами. Женщина в зелёных перчатках, знак серых, семь дней, Саан.

Гаррет поклонился, забрал запечатанную копию и умчался обратно по дороге.

Карета тронулась.

Я всё ещё держала пропуск.

Он постепенно нагревался в ладони. Сначала я решила, что это от моих пальцев. Потом пластик под кожей дрогнул, и на поверхности проступила тонкая светящаяся линия.

Как на мониторе.

Пульс.

Ровный. Медленный. Живой.

Мара ахнула.

— Это из вашего мира?

— Да.

Голос у меня сел.

Линия пошла дальше, и из карточки донёсся короткий писк. Один. Второй. Третий. Точно такой, какой я слышала в видении Малхара у больничной кровати.

Лаурис побледнела.

— Это магия связи?

— Это аппарат, — сказала я. — Он следит за сердцем.

Карточка снова пискнула.

А потом из неё раздался женский голос.

Далёкий. Искажённый. Полный слёз.

— Лина… доченька… если ты меня слышишь…

У меня перестало получаться дышать.

Мама.

Мара схватила меня за руку, но я уже не чувствовала её пальцев.

Голос из пропуска дрогнул и оборвался.

А светящаяся линия на пластике на секунду стала ровной.

Прямой.

Без единого удара.