Я держался за бицепс Патро дрожащими пальцами. Он был моим сердцем и душой. Моим всем.
Я едва сдерживал свое желание приковать его к себе. С тех пор как ему перерезали сухожилие, я мучительно желал убить всех Олимпийцев на земле.
Достоевский, должно быть, заглянул в мою душу, когда написал: «Зверь никогда не может быть так жесток, как человек, так артистически, так художественно жесток»[11].
Во мне не осталось ни капли милосердия.
– Я тебя обожаю, – прошептал Патро, прижавшись к моей шее.
Я задрожал.
Начни войну ради него.
Давай.
Патро поцеловал мою ключицу.
– Я так тебя люблю.
Мне всего лишь нужно снять маску.
А потом я убью их всех.
– Я люблю тебя больше всего на свете, – восторженно шептал Патро.
Олимпийцы поступили мудро, надев на меня маску. Большую часть времени я был спокойным, уравновешенным человеком, но бывали и такие моменты, когда я срывался и сбрасывал с себя притворную вежливость. Я был все ближе к последнему.
Патро тяжело вздохнул.
Отстранившись от него, ненавидя каждый сантиметр, который нас разделял, я жестами показал:
– Не волнуйся.
– О чем?
Удовольствие явственно читалось в удивительно зеленых глазах Патро.
– О Медузе, – прожестикулировал я, мысленно готовясь к его злости.
Губы Патро изогнулись в коварной улыбке.
Феромоны и что-то новое, запретные темные желания, витали в воздухе вокруг нас.
– О, я не волнуюсь, – коварным тоном сказал Патро. – А вот Медузе не помешает.
Если бы я был хорошим человеком, я бы сказал ему оставить ее в покое.
Но не стал.
Печально известная горгона пробудила и мое собственное любопытство.
Из нас двоих именно меня всегда считали самым опасным, но, когда Патро нацеливался на кого-то, когда его цепляли по-настоящему, никакая сила на земле не могла помешать ему получить желаемое.
Ядовитое предвкушение заполнило мою душу.
Нас уже назначили телохранителями Медузы, и в будущем нам предстояло провести много времени вместе.
Она не сможет сбежать от нас.
Маска скрипнула: я попытался улыбнуться.