Река времен в своем стремленьи
Уносит все дела людей
И топит в пропасти забвенья
Народы, царства и царей.
А если что и остается
Чрез звуки лиры и трубы,
То вечности жерлом пожрется
И общей не уйдет судьбы.
Как можно заметить, восьмистишие Г. Р. Державина, написанное за три дня до кончины поэта (8 июля 1816 г.), представляет собой акростих: по первым буквам строк можно собрать послание – «РУИНА(ы?) ЧТИ», что несомненно отсылает нас к непреложному мировому закону: живо настоящее, пока жива память о прошлом…
Нева, покрытая мелкой, бликующей на солнце рябью, вздрогнула от подземного толчка.
Волны тревожно зашлепали о берег, разбиваясь пеной на гранитных плитах разрытой набережной. Возле опор строящегося моста показались крупные пузыри. Что-то темное, неразборчивой формы, медленно поднималось из глубины метрах в пяти от берега и наконец всплыло.
Сипло втянув воздух, Вольдемар рванулся и забарахтался на поверхности, тяжело дыша.
Мир перед глазами превратился в череду мерцающих мутных пятен. Жадные до кислорода легкие горели огнем, речная вода заливала лицо.
Вольдемар заозирался.
Солнце в необычайно чистом, почти неоново-желтом небе уже валилось за горизонт. С дальнего берега безоблачное полотно протыкал шпиль Петропавловского собора. Он слабо золотился в вечерних сумерках. Тяжелая, будто напитавшаяся дневным жаром, вода вязко обволакивала тело.
Отплевываясь от водорослей и мокрых волос, Вольдемар по-собачьи погреб к берегу, выбрался из воды и вытянулся на пологом спуске.
Над рекой, напоминавшей расплавленное золото, кружили чайки. Пахло прелыми водорослями, жирной глиняной почвой, мокрыми досками и немного тухлой рыбой.
Острый угол плиты уперся в ребра.
– Ну что, братец, как жизнь? Хороша водичка? – окликнул сверху знакомый смеющийся голос.
Вольдемар напрягся, собрался с силами и перекатился на спину.
В паре шагов от него стоял худощавый высокий человек с седой, аккуратно стриженной бородкой, в сером пальто и очках, с тростью в руке.
– Здравствуй, Александр.
Глеб Борисович Гусев, а точнее, Александр Васильевич Пель прижал руку к груди и изобразил шутливый поклон: «К вашим услугам».
– Ты меня чуть не убил. – Вольдемар оттолкнулся от плиты и рывком сел. Воспоминания путались, сплетаясь в калейдоскоп обрывочных картин.
Литейный мост в разгар оживленного буднего дня. Черный водоворот, поглотивший кукол и сестру Марго. Неожиданный толчок в спину и падение, будто разом исчезли перила моста. Тугой всплеск воды и затем темнота…
Александр переложил трость из одной руки в другую и деловито проговорил:
– Живое смерти не ищет, а мертвое, как известно, не боится. Все с тобой было бы в порядке, не переживай.
– Не было б… – тихо проговорил Вольдемар.
После всего случившегося в Академическом переулке, возле калитки во двор отца, к Башне грифонов, где расположился Институт, после нового уговора с Мастером – бессмертие в обмен на второй шанс вернуть Кудель памяти – уже ничего не могло быть прежним.
Но произносить этого вслух Вольдемар не стал. Он огляделся:
– Какой сейчас год?
– Тысяча восемьсот семьдесят шестой, – сказал Александр. И прибавил с улыбкой: – Двадцать восьмое августа.
«Взрыв кессона при строительстве Литейного моста…» – пронеслось в мыслях голосом рыжей фурии, девчонки-лозохода из НИИ ГИИС. Двадцать восьмое августа тысяча восемьсот семьдесят шестого.
Вольдемар поежился и дернул плечом, прогоняя воспоминания о допросе и развоплощении в цветочном ларьке.
– Значит, ты нашел философский камень, который не смог получить отец? – медленно начал он, не глядя на Александра, потому что знал: выдержать насмешливый прищур серых глаз ему сейчас не под силу. А если не выдержит, то больше никогда не сможет сказать всего того, что накопилось в душе. – А после тебе стало мало. И ты инициировал остальное: подкинул ключ Марго, потому что знал о Пророчестве Двух Влюбленных. А чтобы у девочки появилась мотивация, ты организовал похищение ее сестры, хотя пятый ребенок для ритуала никак не был нужен. Потом же, – Вольдемар почувствовал, как все сильнее сжимает челюсть, скрипя зубами от натуги и злости, – зная о моей сделке с Мастером кукол, придумал так, чтобы о ключе узнал я. Но не сообщил обо всех нюансах. Так же интереснее, правда? А затем привел группу институтских и новых Влюбленных в мой клуб, потому что там стояло зеркало Брусницыных, которое открыло бы им их предназначение… А потом пришел торговаться с Духом.
Александр кивал в ответ на каждое предложение Вольдемара. Вид при этом сохраняя самый непринужденный.
– Как говорится, держи своих друзей близко, а врагов – еще ближе. Проклятие, наложенное от большой нелюбви между Евдокией и Петром, могла снять только поистине Великая любовь, – пояснил он. – Ты должен восхищаться мной, понимая, каких трудов стоило найти и свести всех участников событий вместе. Сколько деталей учесть… Теперь из девчонки, возможно, выйдет толк. А между прочим, ее двоюродная прабабка была резонатором такой силы, что даже в Институте ее считали не совсем нормальной и старались держаться подальше. Она предсказала появление Ику-Турсо еще в тысяча девятьсот двадцать четвертом году. За сто лет до! Понимаешь?
Вольдемар усмехнулся:
– Понимаю. И даже я… всего лишь деталь?
– Если тебе станет легче, твоя роль в моем плане стала одной из самых непредсказуемых. Правда, в одном я не сообразил. Надо было спрятать твою Кудель раньше…
Договорить Александр не успел. Вольдемар рванулся, в прыжке вцепился в воротник брата и повалился вместе с ним на землю.
– Ты мог сказать! Оставить знак. Про себя. Про отца. Ты мог хоть что-то сделать! Чтобы я знал! Чтобы я… не один… – Предательская дрожь сковала горло, глазам сделалось мокро. Вольдемар ослабил хватку.
Александр облегченно и шумно вздохнул:
– Чтобы кто-то еще узнал, а не только ты? И пустить труд всей семьи коту под хвост? Отдать наш город Духам? Подумай сам.
Брат не сопротивлялся. А Вольдемар с раннего детства не умел нападать первым. Тем более бить безоружного и того, кто не дает сдачи. И даже теперь он покорно, но с затаенным отвращением к самому себе разжал кулаки.
– А вообще… недурно, надо сказать. – Александр поднялся, отряхиваясь и потирая ушибленную поясницу, и ловко подцепил трость с набалдашником в виде грифоньей головы – символа дома Пелей, позже ставшего талисманом всего Института гипотетической истории.
Еще со времен Древней Греции грифон считался повелителем двух стихий – земли и воздуха, хтони и возвышенного царства. Борясь с Духами, отец призвал их, упрямых и противоречивых, как двуликий Янус, в верхний мир и сделал своими помощниками.
Что ж, тяги к иронии их семье издавна было не занимать…
Вольдемар громко сопел, сдерживая новый приступ ярости. К горлу подкатывал противный и несвоевременный ком. Не такой встречи с семьей он ожидал. Совсем не такой…
– Теперь у тебя не только камень бессмертия, но и числовой код, подчиняющий Время. Будешь и дальше вершить судьбы? Ты всегда стремился к власти…
– Есть люди, которым их место в жизни мало́, велико или впору. Мое всегда было мне мало.
– Удивительно, что отец передал управление аптекой именно тебе. Именно в год моей смерти. Или, скажешь, это чистая случайность? – поддел Вольдемар, искоса глядя на брата.
Александр не смутился. И не удивился:
– Ага. Вспомнил, значит. Выходит, не зря с Мастером якшался.
– Не тебе одному с Духами интриги плести, – пробормотал он и, проигнорировав протянутую руку брата, встал.
Речная вода стекала с него потоком, не впитываясь жадно в кожу, и это было настолько непривычно, почти дико, что Вольдемар растерянно похлопал себя по бокам, а затем внимательно прислушался к внутренним ощущениям.
Что-то изменилось. Неуловимо, но знакомо. Пропала крепкая нить, серыми стежками памяти связывавшая его с Потусторонней реальностью.
Но взамен нее пришло другое: мягкие пальцы ветра в волосах, гулкое биение сердца, пружинящая усталость в ногах, но легкость и удивительная ясность мыслей.
– Живой, живой, – подтвердил Александр с легкой полуулыбкой. – И вполне себе человек. Все как заказывал.
– Ты?! – вытаращился на него Вольдемар, не в силах поверить в происходящее.
– Не благодари, – небрежно отмахнулся Александр. – Считай, выхватил тебя из-под носа у смерти, – и добавил для весомости, самодовольно вскинув указательный палец к небу: – Дважды.
Дважды. Значит…
– Значит, ничего не было. Перепутья, взрыва моста, возрождения.
«…и не было разрушения колонны на Дворцовой площади».
От воспоминания о псевдоконцерте челюсти свело судорогой. Вольдемар затряс головой, прогоняя такие ясные – и жуткие – кадры. Простонал:
– Какой же я был дура-а-ак…
Александр пожал плечами, сказал невозмутимо:
– Multa renascentur, quae jam decidere.[107] Но если оперировать понятиями линейного времени, нет. Ничего из перечисленного не происходило. Точнее, не произойдет. Успокойся. И приведи-ка себя в порядок. Простудишься.
Вольдемар покорно стянул мокрое насквозь пальто и швырнул на землю. Отжимать дорогую дизайнерскую шерсть было бесполезно – в любом случае превратится в бесформенный мешок.
Александр поглядел на его потертые, с дырками, джинсы, на рубашку (неоново-розовый и оранжевый, почти как догорающий закат сейчас) и, снова тяжело вздохнув, стал расстегивать пуговицы. Кинул Вольдемару свое пальто:
– Слишком авангардно для нынешнего времени.
Вольдемар критично оглядел фасон и принялся нехотя одеваться:
– Теперь что? Отец хотел объединить оба наших мира: Перепутье и реальный Петербург, но ты был против.
– Конечно! Ведь это безумие.
– Но другой план, полагаю, у тебя уже есть?
Александр рассеянно постучал тростью по земле:
– Посмотрим. Всему свое время. Сейчас нам лучше пойти домой. Матушка волнуется. Попробуешь объяснить ей свое внезапное возвращение с того света.
– Например?
Александр сделал вид, что задумался:
– Например, будем считать, ты страшно проигрался в карты и был вынужден подстроить смерть и сбежать с Ермаком в Сибирь.
– Очень смешно, – фыркнул Вольдемар.[108]
– А кто сказал, что я шучу? Лучше подумай, чем займешься дальше.
Вольдемар хотел возразить, но передумал. В груди опять заныло от томительной тоски, но теперь это было иное чувство: не навечно утраченного, а вновь обретенного. Чувство, которое настигает на пороге в новую жизнь. И нетерпение мешалось в нем со страхом и радостным оживлением.
Они пошли вдоль набережной в сторону Васильевского острова, держась на уважительном расстоянии в шаг друг от друга: не совсем как чужие, но еще не родня.
Ветер дул им в спины, гнал по мостовой мелкий бумажный мусор.
Из-под брошенной возле моста телеги без переднего колеса выскользнул худой облезлый кот и внимательно повел носом по ветру, принюхиваясь. Короткую шерсть на впалом боку покрывали сухая грязь и блестящая рыбья чешуя. Из-за пыли с трудом можно было разглядеть, что животное на самом деле трехцветное, редкого для помойного бродяги крапчатого окраса.
Кот вытянулся, пошевелил длинными серебристыми усами и, завидев вдалеке уходящие фигуры двух братьев, жалобно мяукнул и стрелой метнулся следом. Догнав, впился когтями в штаны Вольдемара и, как по стволу дерева, полез вверх по ноге.
– У, бродяга! Ты? Неужели?
Вольдемар подхватил кота на руки и прижал к груди. Зверь заверещал, радостно, с почти человеческим неверием во внезапное свое счастье.
– Как вымахал за год, а? – обратился Вольдемар к брату.
Александр пожал плечами. Кажется, он не был удивлен, но нечто вроде уважения мелькнуло на миг в его взгляде.
– Мы думали, он потерялся. В день, когда ты умер, точнее пропал, кот словно спятил: выпрыгнул из окна и дал деру через всю улицу. Как до сих пор не издох, непонятно. Все-таки изнеженная заграничная порода.
Вольдемар возмущенно скривился. Обхватил кота, приподнял его перед собой:
– Как он мог умереть, посмотри, а? Он же трехцветный. На счастье!
Кот умиротворенно замурчал, точно подтверждая догадку. Вольдемар внезапно забеспокоился, точно вспомнил о важной детали:
– Попробуешь. Ты сказал «попробуешь объяснить ей». А ты?
– Это время, – Александр сделал движение рукой, обводя пространство вокруг них, – больше мне не принадлежит. В семьдесят шестом мне было двадцать шесть. Но никак не под шестьдесят… Смотри, какое интересное тройное сочетание получается.
– Смешно звучит. С учетом, что теперь тебе принадлежит любое время. Значит, что? Встретимся в будущем?
Александр кивнул:
– Встретимся в будущем. Non eadem est aetas, non mens.[109]
– Прекрати, – возмутился Вольдемар.
– Что?
– Латынь – моя фишка.
– Это не просто латынь, – назидательно поправил Александр. – Это Гораций. А ты, между прочим, не ответил на вопрос, – напомнил он. – Минуту назад, пока не явилось это чудовище, я спрашивал, что ты планируешь делать дальше, Вольдемар Андреас Теодор.
Вольдемар подумал:
– Ну, до следующей попытки Духов прорваться в мир живых еще ровно сто лет, если мы говорим о две тысячи сто двадцать четвертом. А мы теперь вообще в девятнадцатом веке. Сомневаюсь, что меня это затронет.
– Зря. Нет ничего невозможного.
Александр усмехнулся. Вынул из кармана часы на изящной цепочке. В крышке блеснул на миг кроваво-красный кристалл, отражая закатное солнце.
– Забавно, – проговорил он задумчиво, обращаясь скорее к самому себе, нежели к Вольдемару, и с нежностью погладил камень, – как все ищут простое в сложном, отчего-то забывая о сути. Почему жертвенник Атакан обязательно должен быть огромным валуном, чтобы приносить ему кровавые жертвы? Хотя положительная сторона у всего есть. Например, напитавшийся чужими жизнями камешек вполне может даровать своему владельцу бессмертие. А время, как известно, – деньги. То есть, простите, золото. Вот вам и алхимия.
Александр посмотрел на время. Но больше ничего не сказал.
Несколько кварталов шли молча.
Кот соскользнул с рук и теперь бодро вышагивал рядом, гордо запрокинув голову.
Мимо проехал, грохоча по мостовой, конный экипаж. Копыта лошадей выбивали звонкую дробь, окованные железом колеса натужно скрипели. Вольдемар проводил повозку удивленным взглядом. Придется еще долго привыкать к отсутствию Интернета и телефонов.
Подумав об этом, Вольдемар потянулся к уху, нащупал серебряную сережку в виде кольца, снял и незаметно опустил в карман пальто.
Сумерки сгущались, отбрасывая длинные косые тени от всего, до чего могли дотянуться. Пройдет еще час, и на центральных улицах и вдоль каналов зажгут газовые фонари, и ласковая темнота бархатом укроет ночной город с его рукотворными огнями-звездами…
Александр напевал вполголоса мягким баритоном:
– Там, где глазам открывается истина, ты не умрешь никогда. Ты – потаенная дверь, путеводная нить через ткани миров…[110]
Набережная плавно заворачивала к Зимнему дворцу, а оттуда рукой было подать до Николаевского моста[111] с часовенкой Николая Чудотворца у разводного пролета.[112] Часовню эту, построенную в честь святого, возвращающего пропавших в дом, Вольдемар особенно любил и почувствовал теперь, как по телу разливается мягкое тепло.
– Это еще не конец, но одно могу сказать точно – в наш мир Духи сунутся еще оч-чень не скоро, – со знанием дела проговорил наконец Александр, нарушая продолжительное молчание. – Уж поверь мне.
Вольдемар не стал спорить. Размышляя о долгожданном возвращении домой, он не заметил, как кот остановился посреди улицы, прислушиваясь и нервно подергивая хвостом, а потом вдруг порысил в сторону подворотни, ведущей к домам Миллионной улицы.
В густеющей синеве, затопляющей длинную арку во двор, черную кляксу темноты на земле можно было принять за оставленную грязную тряпку. Но, почуяв живое движение, тьма шевельнулась, внимательно повела острым щупальцем, точно принюхиваясь.
Кот выгнулся, поднял шерсть на загривке и зашипел.
Если Потусторонних кошки, чуткие до всякого мистического, недолюбливали, то Духов, исконных обитателей подземных недр города, животные ненавидели всей душой и со страшной силой.
Тьма вздыбилась в ответ, резко выбрасывая вперед черный рукав – так выбрасывает тело змея, готовясь к атаке, – но в последний момент передумала, попятилась и откатилась к стене дома. Быть может, мелкий домашний зверь показался ей неинтересной добычей. А может быть, в мире, где властвовала телесная форма жизни, тягаться силами даже с таким мелким существом пока что оказалось Тьме не по зубам…
Воспользовавшись мгновением, кот рванул вдоль набережной и уже через полминуты как ни в чем не бывало вышагивал между своим хозяином и его старшим братом, пока поворот дороги не скрыл их от посторонних глаз.
А первородный Дух скользнул к решетке подвального окна и, просочившись через нее, канул под фундамент дома – так глубоко, куда не добраться ни людям, ни Потусторонним.
И растворился, унося за собой все печали и невзгоды – туда, где нет ни тени, ни времени, ни даже мысли.