Объясняйте это как хотите, но в Петербурге есть эта загадка – он действительно влияет на твою душу, формирует ее. Человека, там выросшего или, по крайней мере, проведшего там свою молодость, – его с другими людьми, как мне кажется, трудно спутать…

Василий

Все последующие дни пролетели как в тумане. Я боялся выходить на улицу и даже окно приоткрывал с настороженностью. А вдруг?.. Казалось, весь город ощетинился сотней острых зубов и невидимыми глазами наблюдает за каждым нашим действием из потайных углов.

Лёня, с которым я поделился предчувствиями по телефону, назвал меня параноиком. Где-то на заднем плане голос Ярослава напомнил, что его-то предчувствия у Гавани тогда не соврали.

Сейчас, когда Пашка оказался жив-здоров, вспоминал про Гавань он гораздо спокойнее, чем прежде. Я пообещал ближе к выходным пересмотреть взгляды на выход из дома в частности и жизнь вообще и повесил трубку.

Надя изображала легковесную радость бытия и старалась как можно меньше попадаться мне на глаза и беспокоить просьбами. Услышав мой рассказ о произошедшем возле Башни грифонов, сестра изрядно удивилась. Но поверила. В своей манере сводить любые серьезные вещи к шутке и разряжать атмосферу посетовала, что она-то в тот день сдавала коллоквиум по биохимии и «самое веселье» пропустила.

До бабули, то есть тети Раи, успели докатиться слухи, и, наступая на горло принципу невмешательства в нашу жизнь, она позвонила сама. Прохладно осведомилась, все ли с нами в порядке, и под конец разговора сказала, что гордится мной. И Надей тоже.

Гусев остался глух к телефонным звонкам. Набрав его номер три или четыре раза в разные дни, я прекратил попытки.

Зато вдруг понял, что отрицать очевидное дальше бесполезно. Да, мы впрямь спасли город от чего-то очень нехорошего. И пусть никто, кроме сотрудников Института и Хранителей, об этом не знал, ничего не повернуть вспять.

Мысль приободрила меня, но до выходных я все равно просидел дома – листал в Интернете вакансии на новую работу. Один раз выбрался в родной театр – ставили «Алису в Стране Чудес». Из-за проволочек по художественной части представление перенесли на несколько дней, но в целом справились замечательно.

В ночь со среды на четверг мне приснился живой и объемный до щемящей тоски сон…

Я шел по цветущей оранжерее, раздвигая сочные листья тропических растений, а мелкий гравий хрустел под ногами. Шумела вода в фонтане, щебетали птицы и тихо переливалась мелодия. Я шел на звук, и музыка становилась все громче.

Наконец дорожка вывела меня в центр оранжереи. Возле оплетенной цветущими побегами арки стоял столик с витыми ножками, а на нем – старинный граммофон с матовым от времени раструбом. Заходящее солнце падало в широкие полуциркульные окна и золотило обод похожего на цветочный венчик рупора. Рассеянные желтые лучи висели в воздухе.

Крутилась пластинка, тихо шелестела игла. А в ротанговом кресле рядом с граммофоном, раскинув юбку, сидела, прикрыв глаза, Кшесинская. Услышав шорох камешков под ногами, балерина не спеша выпрямилась.

Ее обволакивало легкое платье, все точно сотканное из нитей белого и золотого света, мягко мерцавшего в зеленой тени беседки.

Матильда подняла на меня свои колдовские черные глаза и мягко улыбнулась.

– Теперь точно рай? – помня наш прошлый разговор из сновидения, усмехнулся я.

– Кому как, дорогой, – покачала головой Кшесинская. – Кому как. Каким представляешь рай, таким его после смерти и получишь. Для меня рай – это встреча с близкими. Поэтому здесь я ненадолго. Но пока можем поговорить.

– Что теперь будет? – задал я вопрос, волновавший меня на протяжении недели.

– Будете жить, – повела круглым белым плечом балерина. – Жить, любить, молиться, рожать детей, ссориться, находить согласие, вновь спасать город, если это потребуется. Спасать друг друга. Все как у обычных людей.

– Но ведь…

– Что? – Матильда по-птичьи склонила голову набок.

Я задумался:

– Мне кажется, я так больше не смогу. По-прежнему.

Кшесинская звонко рассмеялась. Подскочила – легкая, невесомая, молодая.

– Голубчик, это так смешно! Жизнь! Сама жизнь-то не меняется! – Она взяла меня за руки, закружила. – Вот и живи. – Поправила: – Живите.

Пока я, ошалелый, соображал, что сказать, Матильда остановилась, по очереди переплела пальцы рук с моими и игриво придвинулась ближе. Наши сцепленные кисти оказались почти вровень с лицами.

«Если попячусь, скорее всего, не удержу равновесие и упаду. Ей же на смех», – подумал я.

Кшесинская загадочно улыбалась:

– Надеюсь, ты оценил, как умно? Едва мы догадались про числовой код, то сами уничтожили ключи. Оставили только цифры в газете. Которые за разгадку мог бы принять лишь нашедший и прочитавший две остальные части Ключа.

– И теперь, значит, мы вольны делать с Ключом-от-каждой-двери все, что пожелаем?

Я не спросил об этом вслух, но Кшесинская неведомым образом считала правильный вопрос. Нахмурилась:

– Если именно вы вписали последние числа на башню, то да. Хотя я бы на вашем месте снова спрятала Ключ куда подальше. Слишком много ответственности.

Я снова подумал про исчезнувшего Гусева и решил: может, оно и к лучшему. Не знаю, как Марго, но лично мне никогда не хотелось обладать единственным в своем роде артефактом, охота за которым велась на протяжении почти двух веков.

– Мы еще увидимся? – спросил я.

– Как знать. – Кшесинская звонко рассмеялась. – Возможно, в следующей жизни. – И вдруг опять сделалась веселой: – Спасибо. Спасибо, что сделал это для меня. Закрой глаза.

Я послушно смежил веки и почувствовал, как щеки коснулся мягкий поцелуй.

– А теперь открой. Через три, два… – Показалось, голос балерины звучал теперь немного издалека. – Один.

Когда я открыл глаза, Кшесинской уже не было рядом. И оранжереи не было. Я очутился в спальне нашей с Надей квартиры…

Не решившись позвонить, утром я написал Марго сообщение с приглашением увидеться, на что получил лаконичный вежливый ответ:

Прости, давай в следующий раз? Школа началась.

Через несколько дней, впрочем, мы договорились встретиться и погулять.

Подходя к Дворцовой площади, я внутренне обмирал всякий раз, стоило подумать об Александровской колонне и концерте Вольдемара. Но мои опасения не оправдались – колонна действительно стояла целехонькая.

День был солнечный. Неподалеку от арки Главного штаба собрал публику уличный музыкант. До меня долетали гитарные переливы и нестройный хор подпевающих голосов. Ближе к Зимнему дворцу бродили переодетые в Екатерину и Петра аниматоры с фотографом и торговец обмотанными гирляндой воздушными шариками. Шары мигали всеми цветами радуги на манер новогодней елки и посреди сияющего дня смотрелись слегка неуместно.

Я приметил Марго издалека. Она стояла отдельно ото всех, вся такая нездешняя, кажущаяся потерянной. Ветер трепал смоляные кудри и шуршащую ветровку. На спине болтался явно детский рюкзак в виде солнышка. В руке она покачивала воздушный шар на палочке. Выключенный. Увидев его, я не удивился, потому что почти сразу нашел взглядом Василиску.

Девочка наворачивала круги по площади, играя в салки с еще несколькими детьми.

Марго обернулась, помахала мне, окликнула Василису и пошла навстречу. Поравнявшись со мной, улыбнулась чуть скованно:

– Привет.

– Это же для приезжих, – не нашел я ничего лучше, как брякнуть эту очевидную фразу. И кивнул на шар.

– А мы и есть приезжие, – пожала плечами Марго. – Забыл?

– Не совсем.

– Что?

– Ты действительно думаешь, что после всего этого Город тебя не примет? Ты же нашла Ключ.

Марго усмехнулась непонятно чему:

– Ты говоришь теперь как институтские.

Непонятно почему, но замечание неприятно кольнуло меня. Но не успел я ответить или, на крайний случай, обидеться, к нам подскочила веселая Василиска. Затрясла Марго за рукав, не переставая прыгать на месте:

– Пойдем! Пойдем дальше!

– А здороваться кто будет? – буркнула она скорее в дань привычке. При виде сестры лицо Марго прояснилось и засияло. Она стала очень красивой.

Лиска будто внезапно заметила меня и брякнула с той же веселой интонацией:

– Здрасьте. А вы ее парень?

– Лиска! – Марго зарделась и легонько дернула ее за косичку.

– Можно Вася, – смущенно отозвался я.

Вот почему у детей все всегда так просто? И не нужно вилять и что-то придумывать, можно просто спросить – беззаботно, прямо и смело.

Марго взяла сестру за руку, а мне сунула светящийся шарик:

– Погуляем немного и зайдем в аптеку. Я обещала ребятам. Хорошо?

Я кивнул.

От Дворцовой не спеша дошли до набережной, а потом через мост на стрелку Васильевского острова. Пресекая попытки рвануть вниз по ступеням к воде и замочить ботинки, Марго повела сестру в верхнюю часть, к скверу с лавочками.

За весь путь мы не проронили ни слова.

Пока Василиса радостно носилась за голубями, подкармливая их остатками булки, Марго уселась на скамейку и наблюдала за ней, сунув руки в карманы ветровки.

Что-то ее тревожило, я видел это.

– Все хорошо? – Я придвинулся ближе, обнял несмело.

– Одно осталось непонятным: как на той скамейке, где я сидела, оказался ключ? Если Потусторонние и Духи так дорожили «ключами» от своих личин, то почему бросили его посреди улицы?

По выражению ее лица я угадал, что вопрос не на шутку волнует Марго.

– Без него у нас бы ничего не вышло, – сказав это, она нервно передернула плечами, сбрасывая жуткую иллюзию: детей не нашли, город поглотила пучина землетрясений и наводнений.

– Может быть, – несмело предположил я, – его не потеряли, а нарочно подкинули?

– Кто? Кому это могло понадобиться? К тому же я спрашивала, Институт не в курсе!

Марго снова замолчала и потупилась. Наверное, собственный разгоряченный тон предостерег ее от продолжения разговора.

– А что думаешь насчет легенды о Двух Влюбленных… которые спасут город и все такое? Почему она вдруг сработала именно на нас?

Я помнил, что на мосту с грифонами ничего не произошло, но хотел уточнить у Марго. Как она считает, как чувствует сама? Что чувствует ко мне?..

– Не знаю, мне все равно кажется, что это какая-то ошибка, – покачала головой Марго. Мою руку с плеча она не убрала, но выглядела настолько отстраненной, настолько безучастной и равнодушной, что мне сделалось холодно, и я сам отодвинулся чуть подальше.

Затем подумал: «Вот дурак нерешительный», – и вернулся на место. Марго, кажется, вовсе не заметила моих передвижений.

К нам подбежала запыхавшаяся, жаркая об бега и скачек Василиска. Не переставая вприпрыжку кружить вокруг Марго, задергала ее за рукав:

– Рит, попить дай, а?

Пока Марго доставала из сумки детскую фляжку с водой, я решился:

– Марго, а ты бы хотела?..

– Хотела что?

Она вытащила из сумки бутылку воды, дала сестре. Затем взяла Василису за руку, и теперь мы шли мимо Ростральных колонн к пешеходному переходу. Дорожка в стороне уводила вниз, к ступенькам у воды, красиво огибая сквер со скамейками и видом на здание старинной Биржи с ритмичной колоннадой и скульптурой Нептуна на вершине.

– Не знаю. Честно, Вась. Не обижайся на меня, но столько всего произошло, что мне надо хотя бы пару дней просто пожить в тишине.

Я вспомнил, что у Биржи есть известная легенда: во время строительства петербургское купечество заложило под каждый угол фундамента цельный золотой слиток, оставляя приношение «богу наживы» и заручаясь его милостью в совершении сделок.

Марго тронула меня за рукав: на светофоре загорелся зеленый. Мы перешли запруженную машинами дорогу и углубились в улицы острова.

Я решился заговорить с ней, только когда мы подходили к аптеке Пеля.

– Ты просто знай, что никто не вправе диктовать тебе, кем быть. Приезжей или местной, с Институтом или вне его… – Хотел добавить «в отношениях или без», но передумал. – Главное определяется другим. Тем, кем ты себя ощущаешь.

Марго ненадолго притормозила на крыльце. Благодарно улыбнулась, крепко сжала мою ладонь, шепнула:

– Спасибо. – И, не оборачиваясь, пошла дальше.

Едва открыв дверь, я чуть не налетел лбом на поставленную в проходе лестницу. Музей был закрыт на выходной и без посетителей казался просторным и гулким, как школьный спортзал во время летних каникул.

– Мама запрягла нас в хомут генеральной уборки, – возвестил Пашка с вершины стремянки. Было очень непривычно видеть в нем обыкновенного, смешливого парня, а не коварного Мастера кукол, но я надеялся скоро привыкнуть. Если это «скоро» у нас еще будет, ведь история с древними проклятиями и легендами потустороннего Петербурга не закончилась.

– Давно пора, – наставительно отозвался Ярослав, сидящий в кресле возле столика с музейными экспонатами и брошюрами: «Музей открыт для посетителей ежедневно. Запись на экскурсии…».

По другую сторону стола в просторном кресле сидела кукла в полный рост, изображавшая бородатого аптекаря в халате и с пенсне в золотой оправе. Перед ним на старинных весах лежали крошечные пилюли и ампулы с желтоватой мутной жидкостью.

– Ну, как нас… – косясь на брата, проговорил Пашка.

Ярослав не растерялся:

– Того, кто почти неделю прозябал непонятно где. Поменьше разговоров. Нас просили управиться до вечера. Как ты, Лисик? – бросил он Василиске.

Девочка насупилась, надула губы и очень серьезно, по-взрослому сказала:

– Я не Лисик, я – Василиса. И вообще, мама сказала, с чужими нельзя разговаривать.

Я не удержался и громко засмеялся.

Внезапно ног коснулось что-то мягкое, я охнул и невольно отпрянул. Но то оказался всего лишь кот – трехцветный, очень худой, с проплешинами на боках. Зверь настороженно пошевелил рваным ухом, глухо мявкнул, будто не он, а я на него наткнулся, и гордо удалился, подволакивая заднюю перебинтованную лапу.

– Феликс вернулся? – обрадовалась Марго.

– Ага. Нарвался на каких-то уродов-живодеров. Но хоть живой, – сказал Ярик.

– Осторожно!

Раздался возглас, и в шаге от меня грохнулась об пол рамка с фотографией. В стороны полетело стекло. Василиска вскрикнула, но не испуганно, скорее восторженно, как всякий ребенок, воспринимающий мир со всей присущей возрасту простотой и открытостью.

– Осторожно, зашибу, – шутливо предупредил Пашка, спрыгивая с лестницы.

– Ты уже, – буркнул Ярик и поднялся.

Пашка метнулся в подсобку за совком и веником.

– Старая примета, – задумчиво сказал Ярослав. – Если упал портрет Хранителя, жди гостей.

Мы все сгрудились возле портрета, рассматривая потрескавшийся от времени холст с тонкими мазками краски.

На портрете был почтенного вида господин во фраке, с закрученными усами и аккуратной бородкой, широким представительным лбом и гладко зачесанными назад волосами. На груди покоился орден в виде креста.

Ярослав объяснил:

– Это Александр, сын Вильгельма Пеля, основавшего эту аптеку. Он не только продолжил семейное дело, но и привел его к процветанию. Говорят, Пель-младший тоже увлекался алхимией, но, в отличие от отца, сумел закончить начатое – получить философский камень, как известно, не только превращающий любой металл в золото, но и дающий бессмертие. Свидетели тех времен утверждали, что могила Александра в склепе Пелей на Волковском кладбище на самом деле пустует и он до сих пор живет где-то под другим именем.

За дни наших приключений я немного адаптировался к новой реальности и уже понимал, где сказка для туристов, а где легенда имеет реальный исторический прецедент.

«Ну, это уж совсем невозможная история», – хотел сказать я и даже улыбнулся уже, но поднял глаза на Марго и передумал шутить.

Щурясь, она напряженно вглядывалась в портрет с видом человека, пытающегося что-то вспомнить и одновременно сомневающегося в посетившей его догадке.

– Что-то не так? – спросил я.

– Знаете, ребят, – медленно проговорила Марго. – Я могу ошибаться, но… Я с ним знакома. Пожилой мужчина рассказывал мне про замочных мастеров, когда я нашла тот ключ в сквере возле лаборатории. Вы будете смеяться, но, кажется, это был Александр Пель.

– Ты уверена? – отчего-то встревожился Ярослав.

– Более чем. Смотри. – Марго указала в угол портрета. – Часы. У того человека были такие же.

Я пригляделся. Действительно, почти в углу рамы можно было различить в руке пожилого аптекаря круглые карманные часы на цепочке. В крышке поблескивал большой плоский камень.

Я внимательно рассматривал портрет незнакомца, осознавая, что точно знаю еще как минимум одно его имя. Если чуть изменить прическу, убрать бороду и надеть современный костюм, сходство лиц становилось очевидным.

– Нет, Марго, – наконец негромко проговорил я под всеобщее выжидающее молчание. – Сейчас этого человека зовут вовсе не Александр Пель…

Она, впрочем, не дослушала. Наклонилась, стремительно выхватила из-под осколков белый прямоугольный листок – тот прятался между портретом и задней стенкой рамки.

– Смотрите.

Листок оказался фотографией. Точнее, даже фотокарточкой, как чаще говорили в старину. На поблекшем черно-белом снимке с виньеткой фотоателье проступала фигура молодого человека чуть старше двадцати, может двадцати пяти. Широко улыбаясь, он держал на руках трехцветного, крапчатого окраса кота. Судя по всему, довольно упитанного: сила притяжения тянула кота вниз, на морде было написано все, что он думает о желании хозяина заграбастать его на руки.

– Что это? Никогда его не видел. – Пашка, конечно же, имел в виду снимок, а не самого изображенного на нем незнакомца.

– Даже не знал, что он там спрятан. – Ярик взял из рук Марго фотографию, поднял, разглядывая на свету.

– Надпись! – воскликнула Марго. – Сзади.

Мы перевернули фотографию и прочитали имя, написанное размашистым наклонным почерком:

«Вольдемар Пель».