В сумерках городские крыши напоминали лоснящиеся спины котов, уснувших рядом друг с другом. Гладкие, покатые, блестящие, то однотонно серые, то рыжевато-пестрые из-за вкраплений ржавчины, они мелькали под крылом грифона, стремительно и в то же время плавно откатываясь вдаль. Обманчиво мягкие на вид, их хотелось трогать руками и обнимать.

Слева от горизонта бежала серебристая лунная дорожка, а с другой стороны медленно разгорался лилово-алый рассвет. Влажный ветер пах солью, немного морем, но в основном – скорой городской весной и всем, что под ней подразумевается: выхлопными газами, мокрым асфальтом, древесным соком, выступающим на молодой еще листве.

Уже не счесть, сколько раз Ярослав засматривался на город с высоты птичьего полета, а восторг не утихал и даже не притуплялся.

Крепко держась за шею грифона, Ярик внезапно подумал, что и нрав его родной Петербург имел вполне кошачий: сдержанно-строгий, не прощающий пренебрежения. Тот долго присматривался, прежде чем подпустить к себе, но если подпускал, то давал гораздо больше тепла, чем можно было ожидать.

Таким был дом Ярослава: с его чуть нарочитой отстраненностью и тихой верностью. Ради Города хотелось бороться. За него не обидно было б и умереть, но больше всего ради него хотелось жить.

Ярик вдохнул полной грудью. Разжал бы пальцы, выпуская пепельные грифоньи перья, раскинул бы руки, заорал бы восторженно во весь голос, но откровенного ребячества не позволил себе даже сейчас – когда сердце переполняло такое счастье, что от него буквально становилось больно. Ведь была его семья и был он сам, были ночной полет и приятель-грифон, Институт и тайны, которые тот распутывал. А еще Пашка…

Бурно радоваться Ярослав не привык – всегда стеснялся чувств, – поэтому теперь поступил так, как умел в совершенстве, – разозлился.

– Вечно ты вляпываешься в неприятности! – бросил он через плечо, нарочито громко, чтобы сидящий сзади брат услышал.

– Зато как день рождения Института отметили! – недолго раздумывая над ответом, раздельно прокричал он в самое ухо.

Шутка брата не впечатлила, но беспокоиться из-за этого Пашка, как обычно, не стал. И все-таки завопил – с полным восторгом и принятием жизни со всеми ее потерями и неожиданными приобретениями.

– Сбросить бы тебя сейчас за такие слова. – Ярик мгновенно насупился. Настроение… нет, не испортилось. Но буйство эмоций чуть поутихло, убавилось до терпимого состояния.

– Тогда зачем спасали? – искренне удивился непутевый братец.

– И не ори. Грифонов абы кто хоть и не видит, но тебя вполне услышат.

– А! – Пашка отмахнулся. – Легендой больше, легендой меньше…

Ярик не ответил: спорить с упрямцем бесполезно, а упертости обоим было не занимать. Маргарита даже приговаривала с улыбкой, что ее сыновьям пора вести счет: кто кого?

«Конечно! Сам-то отдохнул в безвременье, теперь шутки!» – передать эту мысль Ярослав, конечно, не мог, но Пашка, за много лет приноровившийся к раздражительности старшего, уловил настроение и не стал больше спорить.

Добавил примирительно:

– Не злись.

Но злиться больше и так не хотелось.

Залив, а следом за ним и Васильевский остров скрылись позади. Грифоны, летевшие теперь над струной Невского проспекта, резко отклонились в сторону и стали плавно снижаться возле изломанного зигзагами канала Грибоедова. Мелькнула ритмичная колоннада Казанского собора. Сочной зеленью отпечатался на фиолетово-розовом небе купол дома Зингера. Вдалеке блеснули золоченые скульптуры возле ворот Экономического университета.

Крылатые звери приближались к Банковскому мосту.