Стоило Гусеву исчезнуть из вида, хватка ослабла. Я почувствовал, как держащий меня корень обмяк, соскользнул с ноги и неподвижно распластался по земле.

Я покачнулся, переступил. В груди бухало сердце – медленно, тяжелым молотом. В мертвой вакуумной тишине не раздавалось ни звука: ни шороха шагов, ни птичьих голосов, ни даже ветра. Я был тут один. Один живой.

Говорят, мертвые похожи на спящих. Такое безобидное, целительное сравнение.

Такая приторная душеспасительная ложь.

А у него ведь даже глаза закрыты…

Я пытался, но не мог отвести взгляд. Мир встопорщился острыми злыми углами и вдруг расплылся, подернутый влажной завесой. Защипало в носу. Белый силуэт мелькнул на грани видимости. Послышался короткий испуганный вздох. И затем голос:

– Прости, мой хороший. Прости. Я не успела.

Рядом тревожно прошелестело платье. Холодная рука коснулась моей щеки, отвернула голову. Кшесинская.

– Не смотри. Пойдем.

Она схватила меня под руку и уверенно повела в сторону по кладбищенским дорожкам. Ноги едва слушались. Меня пробирала крупная дрожь. Стало очень холодно, зыбко. Нереально.

Это все не по-настоящему…

– Куда мы? – выдавил я. – А как же…

Матильда не дала мне обернуться:

– Я позабочусь о нем. Надо идти. Ты должен.

– Куда?

Мы приблизились к старой заброшенной часовне. Белый камень потускнел от сырости и стал пористым. Фундамент врос в землю, слился с ней, обросший мхом и покрытый гнилью. Крест на крыше часовни покосился. Позеленевший медный колокол чернел под сумрачным сводом звонницы, напоминая странного вида гриб.

Под высокой стрельчатой аркой висела на кривых петлях массивная дверь.

– Надеюсь, мои способности Хранительницы еще со мной. Хотя бы частично, – негромко сказала Кшесинская сама себе. – Ради такого дела… Ради Ключа.

Я наконец понял, к чему она клонит:

– Я не хочу… Я… Пожалуйста.

Она притянула меня за плечи, обняла и прижала к себе – нежно, как маленького ребенка:

– Ну-ну… Что ты? Все пройдет.

– Я хочу домой. Отправьте меня домой… – Я, не стесняясь, трясся и всхлипывал.

Кшесинская нежно гладила меня по голове мягкой, но холодной неживой рукой. От кружев платья веяло тонким запахом формалина.

Я всхлипнул.

– Соберись. – Пальцы балерины напряглись.

Ниже меня ростом почти на полторы головы, она в то же время ощущалась такой несвержимой, непобедимой и неотступной. Как та самая гордая непотопляемая «Аврора».

– Послушай меня. – Матильда отстранилась и внимательно посмотрела на меня своими черными, как колдовской обсидиан, глазами. – Послушай, что я сейчас скажу. Они… – Кшесинская указала на поляну с надгробиями семейства Пелей. Туда, где остался Лёня… – Они делают это не из-за тебя. Успокойся, – строго сказала она, когда я шмыгнул носом. Глаза вновь заволокла мутная пелена. – Но если сейчас ты останешься здесь, они точно погибнут, понимаешь?

Не отпуская моих плеч, словно я мог в любую секунду сбежать, Кшесинская подвела меня к двери старой часовни. Пробормотала чуть слышно:

– Боже, как давно я этого не делала.

Ладонь коснулась почерневших от времени деревяшек. Послышался тихий щелчок, будто провернулся ключ в замке. Створка сама собой чуть качнулась внутрь.

Мне стало жутко. Что там ждет, на другой стороне?.. Но я не решился спросить – то ли от отчаянного упрямства, то ли от безразличия. Сжал кулаки, потому что руки дрожали.

– Иди. – Кшесинская потянулась через меня и толкнула рассохшуюся деревянную дверь. – Иди, – уже настойчивее повторила она.

Я ощутил, как твердо уперлась в спину ее ладонь, и обеими руками растер слезы по лицу.

Темнота пространственного Среза дышала могильным холодом. Спрятаться бы в ней, как в чулане. Чтобы больше никого и никогда… из-за меня. Я покачнулся вперед. Мрак принял в ласковые ладони, окутал бережной плотной завесой.

И в этот миг до боли захотелось вернуться. Вырваться, отступить, сказать, что это не мое, я не просил!..

– Про обещание не забудь, – донеслось вслед от Кшесинской.