Если не спать всю ночь, то к утру мир становится кристально-прозрачным, точно стеклышко очков, только что заботливо протертое тряпочкой. Цвета обретают неожиданную глубину, звуки – осязаемость: еще немного, и ощутишь кончиками пальцев отголоски темного города, его бессонную, неутихающую жизнь. Привяжешься к нему тонкими невидимыми нитями, сделаешься частью. Сделаешься своей…

Этой ночью, сидя на подоконнике, я не чувствовала ничего, кроме тревоги. Точно каждая крыша, каждое окно, каждый переулок и каждый светофор на перекрестке таили ощущение приближающейся опасности.

Лежавший рядом телефон молчал: Вася, скорее всего, заснул или был занят другими делами. Время от времени я оживляла мобильник прикосновением к экрану и проверяла входящие сообщения. Ни одной новой весточки. Больше никаких торгов: принеси нам, юная девица, ключ волшебный, тогда отпустит чудовище потустороннее твою сестрицу домой.

Подумав об этом, я горько усмехнулась.

К рассвету растерянность, сжимающая внутренности, медленно перешла в тихое отчаяние, затем – в злость и наконец в решимость. Вот только я по-прежнему не представляла, что делать. И от беспомощности становилось совсем тошно.

Наверное, я так и задремала, сидя на подоконнике, потому что разбудили меня голоса и хлопанье дверцами в кухне. Я вздрогнула и распахнула глаза. Часы показывали восемь. За окном заметно рассвело, пусть солнце и пряталось где-то за кисельными облаками. Сквозь стены доносилась приглушенная музыка, возня и мамин непринужденный голос. Пахло… чем-то вкусным.

Я соскочила на пол, сунула ноги в тапки и высунулась в коридор. Осторожно заглянула в кухню. И не ошиблась: мама действительно порхала возле плиты под аккомпанемент умной колонки. На сковороде жарились и источали умопомрачительный аромат пухлые сырники. В заварочном чайнике, матовом от испарины, танцевали только что залитые кипятком листья.

Услышав шаги, мама обернулась:

– Уже встала? Каникулы же. Вот не спится тебе, а! Завидую.

«Кто бы говорил», – с нарастающей тревогой подумала я.

На маме был домашний шелковый халат, купленный во время семейной поездки в Египет пару лет назад, и выглядела она этим хмурым первоапрельским утром не в меру веселой, парящей, беззаботной. И очень домашней, теплой и мягкой. Так что разом захотелось подойти, обнять ее и ткнуться носом в волосы, вдыхая родной запах.

– Ты почему не на работе? – вместо этого выдала я первое, что пришло на ум.

– Взяла выходной. Замоталась с этим переездом. Хочется себя поберечь.

– А папа уже ушел? – О подозрительность в моем голосе можно было порезаться. Однако мама ничего не заметила. Или, по обыкновению, сделала вид, будто все в порядке.

– У них какое-то ЧП на дамбе. Электроника на одном участке полетела. Его срочно вызвали. Садись завтракать.

Я послушно забралась на высокий барный стул и водрузила локти на стол. Мама поставила передо мной тарелку, от которой еще поднимался аппетитный пар.

– Джем или сметану?

– Что-то на идеальном, – не отрывая взгляда от румяных сырников, пробормотала я вместо ответа. – С тобой все хорошо?

– Лучше некуда! – Мама сдула упавшую на лицо прядь волос и засмеялась. – Кстати! Как ты смотришь на то, чтобы обновить гардероб к весне? Раз переезд и все дела, то почему бы не начать жизнь с чистого листа и с новых вещей на полках?

Она вся буквально светилась от предвкушения красивой, как с картинки из глянцевого журнала, сцены шопинга мамы с дочкой.

– Да, в конце концов, с нового мобильника! Долго еще с моим старым будешь гонять?

– А что с моим старым? – почувствовав неладное, напряглась я.

Когда выяснилось, что клуб сгорел вместе со всеми нашими куртками и вещами, я попросила на время старый мамин телефон. Это было вчера. И мама знала, куда подевался мой гаджет.

– Как «где»? На работе же посеяла. Уже и этого не помнишь? Во даешь!

По спине прошел леденящий холод.

– Мам?.. – Голос почему-то сделался хриплым. Я тяжело сглотнула и пожалела, что чай еще горячий и нечем запить эту скребущую тревогу. – С тобой точно все нормально?

Мама поморщилась, размышляя, затем пожала плечами:

– Не понимаю, о чем ты.

– Из полиции больше не звонили?

– Что? Полиция? У нас разве что-то украли?

«Ты даже не представляешь что, мама…»

Вспыхнувшая в голове внезапная мысль пригвоздила меня к месту. На смену холоду пришла волна колющего жара.

Секунд пять я еще сидела неподвижно, взвешивала в голове догадку, пыталась отбросить ее, а затем резко отодвинула тарелку и спрыгнула на пол. Метнулась в коридор. Из него – в гостиную. Захлопала дверцами шкафов. Где эти несчастные альбомы с фотографиями?! Ведь только вчера…

– Ты что делаешь?

Мама показалась на пороге комнаты. Уже не радостная, а настороженная. Скрестила руки на груди, привалилась плечом к косяку и вперилась в меня профессиональным родительским взглядом я-просто-буду-смотреть-на-тебя-так-пока-ты-не-прекратишь.

– Где Лискины фотографии?

Я сбивчиво перелистывала альбомные страницы: начальная школа, выпускной в девятом классе, давний отпуск на море. Не то! Не то!..

– Чьи? – Она нахмурилась, но тут же, видимо, вспомнила, что излишние эмоции вызывают ранние морщины, и вновь стала невозмутимой.

– Мам, не смей! Где фотки моей сестры?

– Сестры?..

Теперь мама смотрела на меня точно на умалишенную. А я почувствовала, как пол буквально уходит из-под ног.

– Мам, – едва слышно. – Ты меня разыгрываешь, да?

– С чего мне тебя разыгрывать? Вообще твое поведение сейчас почти за гранью. Что ты опять удумала?

– Щас! Щас я покажу!

Мама посторонилась, когда я пролетела мимо нее, толкнула дверь и ворвалась в Василискину комнату.

Диван стоял заправленный пледом, шторы оказались задернуты, полки заполнены книгами, письменный стол в углу комнаты – аккуратен и пуст. Ни рисунков, ни игрушек, ни детских вещей, ни злополучных рамок с фотографиями.

«Нет-нет-нет!..»

В спальне не сохранилось ни одной детали, напоминавшей, что здесь когда-то жил другой ребенок. Только по углам и на ковре можно было разглядеть слои хорошо знакомой мне сероватой пыли. Я в ужасе и непонимании застыла на пороге.

– Это что, шутка первоапрельская? – спросила я в пространство и рывком обернулась. – Ну скажи честно!.. Мам?! Так же нельзя!

Мама нахмурилась, будто припоминая что-то важное. Подошла ко мне и неожиданно тронула ладонью лоб:

– Ты случайно не заболела? Просто сама не своя…

– Издеваешься! – Я оттолкнула ее руку и сама отскочила. – Почему ты ведешь себя как ненормальная? Твой ребенок пропал!

– Не смей. Так. Разговаривать, – отчеканила она очень ровным голосом, однако на щеках уже выступила гневная краснота. – Марго.

– Что?! – выкрикнула я и замерла, пригвожденная к полу.

Мама никогда не называла меня Марго. Она вообще делала вид, будто такого сокращения моего имени не существует.

Это говорила не мама…

Точнее, в ней говорили воспоминания. Ложные воспоминания.

«Надеюсь, твое имя не придется сокращать по первой части?»

Едва заходил спор, она каждый раз обращалась к Василиске с одним и тем же вопросом.

А теперь Василиски не было. Воспоминаний о ней в маминой голове не осталось. Или не в голове, а… в Душе?

Перед глазами возникла картина с веретеном Лиды и красной нитью, тянущейся из маминой груди. Из сердца… В голове наперебой зазвучали вопросы, которые девушка задавала о Василиске.

Я бросилась в прихожую, сунула ноги в кроссовки и принялась торопливо завязывать шнурки. Мама вышла следом – уже малость остывшая, нервная краска почти ушла с лица. И смотрела она спокойно, немного с затаенной жалостью. Так бывает после брошенной сгоряча обидной фразы.

– Ну не злись, – наконец примирительно произнесла она, протянула руку и потрепала меня по волосам. – Я знаю: последние дни мы мало времени проводим вместе. Но дай закончить распаковку вещей, и все наладится.

– Не наладится, – глотая подступающие слезы, пробурчала я, не поднимая головы. Шнурки, как назло, путались и не хотели затягиваться.

– Ты на работу? – Мама сделала вид, будто не услышала комментария.

– Да, – соврала я и все-таки шмыгнула носом. А потом еще раз и еще.

– Что-то ты совсем расклеилась, детка…

Она присела на корточки, обняла меня за плечи и притянула к себе. В таком шатком положении мы и застыли.

Я затаила дыхание. Сердце учащенно колотилось в груди, и от этого становилось больно.

– Ты мой самый любимый ребенок, – горячо шепнула мама мне на ухо. – Все будет хорошо.

Самый. Любимый. Ребенок.

Самый…

– Потому что единственный?

Я запоздало поняла, что последнее спросила вслух.

– И даже если бы не единственный, знай: любовь при разделении не становится меньше. Такой вот странный закон вне физики. – Мама усмехнулась, широко провела ладонью по лицу, смахивая слезинки. И первая отстранилась. – Иди.

Я кое-как зашнуровала обувь и выпрямилась. Теперь горечь внутри превратилась в концентрированный яд.

И я даже знала, куда пойти и с кем им поделиться…