Я понять не успела, что произошло. Сначала навалилась темнота, а когда я пришла в себя, в глаза поочередно бил луч карманного фонарика, вокруг стоял шум, слышался детский плач и гомон перебивающих друг друга голосов.

Я зажмурилась и загородилась от света рукой. Заметила грязные разводы на ладони, в которой сжимала ключ. А самого ключа… Я заерзала, шаря по земле руками, но ничего не нашла.

– Хорошо. Главное, спокойно.

Передо мной сидел на корточках человек в синей форме врача скорой помощи. Он-то и светил мне в лицо.

– Маргарита Лесневская?

Я кивнула, совершенно оглушенная творящимся вокруг, и села, держась за стену. Огляделась.

Внутренний двор дома, где мы оказались, походил на бетонный мешок. В узком зарешеченном просвете высоко над головой нависало свинцовой тяжестью небо. Кажется, я заметила фигуру Васи, но его тут же оттеснили прочь, в темноту парадной.

– Как вы себя чувствуете? Можете вспомнить, что произошло? Что-то болит?

Не успела я и рта раскрыть, как где-то совсем близко послышался голос мамы:

– Это моя дочь! Пустите, пока я вас всех… – Потеснив врача, она упала на колени рядом и обняла ладонями мое лицо: – Риточка…

Я разглядела за ее спиной папу. И, я не была уверена, смуглого мальчика Мишу на руках родителей. Живого. Не кукольного.

* * *

Я чувствовала себя прекрасно и от поездки в больницу отказалась, хотя мама и настаивала. Зато все им рассказала – родителям и усталому следователю из ОВД с сединой на висках и серыми внимательными глазами. Фамилия его не запомнилась, зато взгляд – хваткий, требовательный и в то же время мягкий – отпечатался в памяти хорошо.

– Ты смеешься надо мной, девочка. Пойми: если тебе кто-то угрожал, сейчас ты в безопасности…

– Я не вру! – выпалила я, чувствуя подкативший к щекам жар.

Рассказав про сообщение и клуб, про Василиску в «зазеркалье», голоса детей и странную комнату с куклами, я все же умолчала о главном: об Институте гипотетической истории и Потусторонних. Хватило им байки о старом ключе, из-за которого якобы похитили несовершеннолетнего.

Я повторила историю с ключом в мельчайших подробностях так и эдак разным приходящим в кабинет следователя людям в форме. Описала портреты старика из сквера и потустороннего Вольдемара, который, по слухам, после пожара в клубе числился пропавшим без вести.

Без толку!

Все смотрели на меня как на умалишенную.

На момент финала рассказа я была уже в таком состоянии, что едва ворочала языком. Время подкрадывалось к девяти вечера. Больше суток без отдыха. Почти целый день непонятно где, в безвременье. Глаза закрывались, меня безудержно клонило в сон, несмотря на все потрясения.

– Можно к нему? – посреди разговора спросила я.

– К кому? – не понял следователь.

– К мальчику. Мише.

Свет настольной лампы казался острым, я беспрерывно щурилась и смаргивала слезы.

Следователь наконец отвлекся от бумаг, взглянул на меня и, показалось, на пару градусов потеплел лицом:

– Он в больнице. У мальчика шок. Ничего не говорит. – И чуть мягче: – Но хоть живой.

Папа, сидевший рядом, звонко хлопнул себя по коленям и встал:

– Так. Я правильно понимаю, что на сегодня закончили? Все устали. Вы посмотрите на нее: ребенок еле на ногах держится.

И хотя я не стояла, а сидела на стуле, ощутила огромный прилив теплоты и благодарности папе за это.

Когда мы уходили, следователь окликнул меня:

– Маргарита! – Я обернулась. – Спасибо. Ты молодец. Настоящий герой.

Правда была в том, что героиней я себя совершенно не чувствовала. А чувствовала безграничную вину: что не нашла Василиску, что вернула домой не всех. Что сама вернулась так поздно, заставив всех волноваться.

Когда дома мама взяла меня за плечи и нежно притянула к себе, пружина, сдерживавшая чувства, лопнула. Я разревелась.

– Ты сделала это для нее, да? Ты ее искала?..

Засыпали мы в обнимку – я и мама, а проснулась одна, в окружении непривычных, но таких безопасных стен моей новой комнаты. Время давно перевалило за полдень. Пасмурное небо норовило выдавить оконное стекло и затечь домой вязким киселем туч.

Первыми бросились в глаза непривычная уютность и обустроенность спальни. Куда-то исчезли несколько заклеенных скотчем коробок: пока я спала, мама неведомым образом разобрала и расставила часть вещей.

Книги рядком стояли на полках и на письменном столе. Одежда аккуратными стопками лежала на краю кровати. На полу появился цветной плетеный коврик – давний презент маминой подруги-рукодельницы.

Я встала и прошлась по обновленной спальне, прислушиваясь к ощущениям. Странно. И так похоже на дом – не внешне, но той частичкой живого тепла, которого нет у еще не успевших обзавестись воспоминаниями пространств. Даже запах в комнате изменился: пахло цитрусовой отдушкой масляного ароматизатора.

На полке, среди книг, сидела игрушка-цыпленок, подаренная на первый молочный зуб. Я замерла возле него, потыкала пальцем, взяла и повертела в руках, еще не веря до конца. Желтый, чуть выцветший от времени плюш, пластиковые глаза с нарисованным несколько изумленным выражением. Клюв из оранжевого фетра. Оранжевые же штанишки и голубая рубашка. Наивное солнечное существо. Наверное, так ощущается мир только в детстве – радостным, ярким и волшебным.

В глазах защипало. Это произошло так неожиданно, что я не успела даже удивиться. Только подумала с горечью и щемящей нежностью одновременно: «А я считала, старого цыпленка выбросили при переезде…»

Сделалось стыдно. И почему-то неловко. Поставив игрушку на место, я осторожно вышла из комнаты в пустой тихий коридор. От мыслей, что дома может никого не быть, сделалось тяжело и тоскливо.

Я толкнула дверь в гостиную. И с облегчением выдохнула.

Мама сидела на ковре в центре комнаты, окруженная коробками разной степени распакованности. Рядом с ней веером лежали новенькие альбомы и россыпь распечатанных семейных фотографий.

– Решила наконец разгрести этот бардак, – объяснила мама, поднимая голову. – Все руки не доходили домом заняться. Что-то я в последнее время совсем все на самотек пустила. Вот… доспускалась.

В голосе послышалась едва уловимая горечь.

– Ясно, – еще не совсем придя в себя, сказала я.

Гостиная тоже обзавелась приятными домашними деталями. Тем же раскатанным ковром и подушками на диване.

– Кушать хочешь?

Я отрицательно помотала головой.

После тринадцати часов сна тело казалось звенящим, невесомым, но слегка неповоротливым, будто не совсем принадлежащим мне. И нарочно заземлять его, добавляя тяжести и… материальности, не хотелось. Хотелось подольше оставаться такой: немного нездешней, фантомной, только-только возвратившейся с Изнанки, откуда простые люди не возвращаются.

Простые…

Вспомнив темноту бескрайней комнаты и детские голоса, велевшие ломать пространство, я погнала мысли прочь. То, что я делала в зеркальном коридоре клуба и кукольной мастерской, никак не укладывалось в способности обычных людей.

– Помочь? – не желая показаться грубой, спросила я.

Мама похлопала ладонью по ковру:

– Давай переберем фотки.

Я послушно опустилась на пол, подогнув по-турецки ноги. Подтянула к себе альбом для школьных фотографий. Тот самый, что мы купили нашей дружеской компанией еще в Самаре.

Раскрыв его на первой пустой странице, я стала без сожаления рассовывать по кармашкам семейные фотографии. Все вперемешку. Тут были снимки из отпуска, мой первый класс, выпускной в начальной школе, совместные поездки за город, зоопарк и деньрожденный торт со свечками, родительская годовщина свадьбы в окружении семьи и друзей. Все милые и бесполезные в повседневной жизни кадры, о которых вспоминаешь, только когда ничего, кроме них, не остается.

– Наконец-то удалось оформить их красиво, – точно оправдываясь, пояснила мама. – А то все в компьютерах и телефонах. Вдруг что случится…

В ее «что случится» мне послышалось непроизнесенное: «Вдруг вы все исчезнете навсегда», – и мне захотелось вскочить на ноги и убежать обратно в комнату. Чужое горе – тяжкая вещь. А когда это горе близкого человека, под его грузом можно сломаться.

Но вместо побега я продолжала сидеть и разбирать фотографии.

Затаив дыхание, я тасовала снимки и все ждала, пока мне попадется Василиска, но сестры не было – то ли по роковой случайности, то ли из-за потаенных, еще гниющих внутри мыслей: «Посмотри, как хорошо было до тебя. Как спокойно. Как счастливо. А теперь ты исчезла, но покоя все равно нет».

От этих гнусных слов мне стало тошно. Тоска и отвращение к самой себе скрутили изнутри так, что захотелось выйти в окно, лишь бы не чувствовать ничего.

А если она и вправду выпала из окна? Если разговор о ней между блондином и куклой в мастерской мне померещился? И все вообще было зря?..

Нет!

Я машинально затрясла головой, сбрасывая наваждение, и мама удивленно обернулась:

– Все хорошо?

Я кивнула. Странный вопрос, на который не ответишь вслух «да», не покривив душой. Чтобы не смотреть маме в глаза, я перевела взгляд на ковер и поняла, что все фотографии Лиски лежали тут, бережно отобранные маминой рукой.

Она и теперь держала одну. Всматривалась в мелкие детали, разглаживала пальцем потертости.

– Так странно. Почти новый снимок.

Я отобрала фотографию и поднесла поближе к глазам. Глянцевую фотобумагу покрывала сеть мелких трещин. Краска вокруг них шелушилась, откалываясь и теряя яркость. Круглое Лискино лицо с щербатой улыбкой и двумя торчащими по бокам светло-русыми хвостиками казалось блеклым. Исчезающим.

Я все поняла. Но ничего не сказала. Вернула снимок. Поковыряла пальцем ковровый ворс.

– Мам? – наконец глухо позвала я.

– Что?

– Скажи, а у нас были в семье сумасшедшие? Или я первая?

– С чего ты взяла, что ты сумасшедшая?

– В полиции же мне не поверили. И ты… тоже не слишком.

– Я верю тебе. Просто… странно все. Слишком.

– Ты не ответила на вопрос, – упрямо повторила я.

Мама тяжело вздохнула. Задумалась. Так набираются решимости заговорить на неудобную тему. У всякой семьи есть такая запретная зона, куда не принято заходить без веской причины. Ее огораживают забором с колючей проволокой и обходят стороной, на почтительном отдалении, склоня голову в знак уважения.

– Не сумасшедшие, – сказала она. – Во всяком случае, не помню, чтобы ее от чего-то лечили. Но со странностями однозначно.

– Тетя Зина?

– Откуда знаешь?

Вспомнились полчища настенных часов из недавнего квеста по зеркальному коридору, и как их вторящий друг другу перезвон, напоминающий стук множества механических сердец, заполнял пространство. Я невольно поежилась.

– Просто, – пожала я плечами и соврала: – Распространенное имя в те времена.

– Это правда. – Кажется, мама не заметила уловки.

– А кто она?

– Сестра бабушки моей, но все звали ее именно теткой. Я тогда студенткой была, мало что помню: мысли вокруг другого крутились. Жила у них, лишь бы не в общаге, а они – всю жизнь на Васильевском, но хоть убей не помню, в каком доме. Квартира эта ужасная: бывшая коммуналка, тараканы, сквозняки. И сидячая, прости господи, ванна! Соседи считали тетку Зину ненормальной. Вечно она жаловалась на какие-то стуки в стенах или из-под пола. Их больше никто не слышал. А она боялась.

– Кого?

– Не знаю. – Мама покачала головой. – Тетя Зина не выносила вопросов. Сразу начинала кричать и запиралась в шкафу. Говорила, что «он приходит после стука». Все, что я знаю. Хотя… Вот же! – Мама порылась в коробке и выложила на ковер слипшуюся пачку старых черно-белых фотографий. Быстро рассортировала, вытянула нужную и подала мне. – Даже снимок остался. А еще к ней постоянно ходил один и тот же гость. Человек с тростью. Не помню, как звали. Тоже странный тип.

Я взяла облупленный временем пожелтевший квадрат. Незнакомым почерком на обороте значилось: «Ленинград, наша квартира. 1986 г.». Я перевернула фотографию.

Левый верхний угол кадра закрывал засвеченный прямоугольник окна. А возле него, за пустым массивным столом, в халате и пуховом платке, накинутом на плечи, сидела знакомая сухая старушка из зеркального коридора. Голова вполоборота, глядит из-за плеча непонятно с каким выражением: то ли едва обернулась на вошедшего в комнату, то ли уже гонит прочь.

Правую стену заполняли часы всевозможных форм: круглые и вытянутые, прямоугольные, квадратные, овальные…

– Время и стекло, – прошептала я.

Фигура в серой дымке времени смотрела с фотоснимка так, будто и сейчас готова была сказать коронную фразу. «Нужно запустить Время!» – вспомнила я последнее наставление старухи.

– Она так говорила, да. Откуда знаешь?

Я промолчала. Сделалось жарко, голова слегка закружилась, комната поплыла. Я зажмурилась.

Так это был не сон. И не видение. Не потусторонний выверт зеркального коридора. Не обман.

– Пойду. – Я поднялась на ноги и выпрямилась, стараясь унять головокружение.

– Куда?

– Мусор вынесу, – ответила я первое, что пришло на ум.

– А, это хорошо, – рассеянно отозвалась мама и принялась собирать с ковра фотографии, бормоча вполголоса: – Очень хорошо, да.

В кухне я выволокла из-под раковины красное пластиковое ведро с мусорным мешком, но решила не пачкаться и нести прямо так.

Наспех сунув ноги в кроссовки и пресекая попытки кота улизнуть в подъезд, просочилась в щель между стеной и дверью и лишь теперь, оказавшись за пределами квартиры, наконец выдохнула.

Мусоропровод располагался перед выходом на черную лестницу с общими балконами. За стеной дребезжал поднимающийся на этаж лифт. В воздухе висел расползшийся сигаретный дым. Пол украшали пятна краски и отпечатки строительных ботинок. Возле трубы отхожей шахты блестела масляная лужа. По площадке гулял уличный сквозняк. Я поморщилась. Заранее обтерла руку о штаны и двумя пальцами потянула крышку мусоропровода на себя.

Из гулкой трубы доносился запах сгнивших фруктов. Я раскрыла ковш-приемник пошире и уже занесла над ним ведро, когда раздался пронзительный писк.

Я отпрянула, выронила мусор и прижалась спиной к стене.

Из мусоропровода выпрыгнуло существо – та самая потусторонняя недомышь, которая пыталась стащить ключ несколько дней назад, но стала добычей рыжего Васьки.

Существо замерло, покрутило востроносой мордочкой, настороженно покачалось на худых ногах. Недобро уставилось на меня блестящими красными глазками.

– Нет больше у меня ключа! Нет! – крикнула я рассерженно и пнула ведро. Оно угодило мимо, но Потусторонний сорвался с места и юркнул в угол, за мусоропровод. Наверное, там была какая-то щель или дырка. – Нет у меня больше ключа… И Василиски нет.

Я и сама не поняла, когда на глазах выступили слезы. Заметила, только когда соленая горячая влага потекла по лицу и защекотала подбородок.

Зло утерлась рукавом, подобрала ведро и выпавшие фантики и метнулась прочь. Не хочу больше никого видеть! Ни Потусторонних, ни институтских – никого! Я не просила!.. Я лишь хочу, чтобы сестра вернулась!

Вернулась… вернулась.

Когда я, запыхавшись, ворвалась на общую для квартир площадку, мама караулила меня у двери. Боялась, что я опять исчезну без следа на весь день?..

– Ты куда?

Я просочилась мимо нее, стараясь не растерять по пути содержимое мусорного ведра.

– Пойду до помойки прогуляюсь, тут все забито, – на бегу бросила я, хватая в прихожей куртку.

– Шапку возьми! – донеслось вслед.

– Мне не холодно!

Толкнув плечом тяжелую подъездную дверь, я ощутила, как порыв ветра швырнул ее назад, но вовремя увернулась. Отскочила и чуть не выронила ведро в лужу.

Ночью прошел дождь. Настоящий питерский ливень. Озера с бензиновыми разводами тянулись вдоль тротуара прочь от дома.

На скамейке, вытянув длинные ноги в удивительно белых для весенней грязи кроссовках, сидел Вася и копался в телефоне, от которого тянулись белые проводки наушников. Услышав хлопок двери и переливчатую мелодию домофона, Вася вскинул голову. Узнал, улыбнулся.

– Значит, удача еще не совсем меня покинула. – Он поднялся навстречу, развел руки для объятий. – Как ты?

«Нормально», – собиралась сказать я, но поняла, что не могу произнести ни слова. Иначе зареву. И, как часто делала, спрятала неловкость за угрюмостью:

– Ты ждал меня? Зачем?

– Хотел увидеться, но не знал номер квартиры, – пожал плечами он. – Поэтому вот, как тот самый рыцарь с серенадами под окном. Разве что без серенад. Хотя…

Он поводил рукой по скамейке, проверил – сухо – и жестом пригласил меня сесть. Почти как мама получасом ранее.

Я опустилась рядом. Вася протянул мне один проводок наушников. Так архаично – проводные наушники. Но почему-то образу Васи шла такая деталь.

– Знаешь?

– Люблю эту песню, – сказала я, и Вася весь внезапно расцвел. А я вновь опустила взгляд.

Асфальтовую крошку в новом дворе раскатали неровно. Желтая краска проникала в щели, ветвилась в них разводами, делая надпись на дороге расплывшейся. «Оля, я тебя» – и сердечко. Удивительно, как быстро в новом районе успели разукрасить тротуары.

Я поморщилась, потому что поймала себя на мысли, что начинаю реагировать как моя мама – ворчливо.

– Что-то случилось? Не то чтоб ничего не происходило. Просто выглядишь встревоженной.

– Потусторонний в подъезде, – не поднимая глаз, сказала я. – Я не понимаю: что им нужно?! Тот ключ исчез! Растворился! Рассыпался в прах! Как ее кукла. Я не знаю, что делать! Они хотели ключ. За Василиску…

Вася обнял меня, и я уткнулась лицом в его куртку. От него тепло пахло имбирем и лимоном. Есть такие люди – в хорошем смысле «домашние». Даже не так. Есть люди, которые, что бы ни происходило вокруг, ощущаются как дом: большой, уютный, безопасный.

Вася погладил меня по плечу. Голос Павла Есенина шептал в наушнике:

– Как он? Мальчик. Миша, кажется?

– Нормально, – ответила я. На этот раз такое простое слово далось легче, уже без кома в горле. – В полиции сказали, он ничего не помнит. Кто, как похитил, зачем – вообще ничего!..

Вася задумался.

– Мне кажется, все закономерно. – И пояснил в ответ на мой вопросительный взгляд: – Все, что было на Перепутье, остается на Перепутье. Никакой связи с реальностью.

– Но почему я тогда все помню? И ты!

Он тяжело вздохнул:

– Сложный вопрос. Я расскажу. Просто когда пойму, с чего начать. Мы тут с Яриком, в общем… Натворили кое-чего. Точнее, натворили не мы. Мы просто искали Ключ.

– Мой ключ? От старинной шкатулки? – И поправила себя: – Точнее, я так раньше думала. Что от шкатулки…

– Гусев… ну, директор музея, я тебе рассказывал. В общем, по его уверению, многие склонны украшать свою деятельность разными виньетками, чтобы придать профессии больший вес или флер романтики – называй как хочешь. Вот и алхимик Пель (был такой деятель, основавший Институт) считал, будто любовь – что-то вроде панацеи от всего на свете. Неотъемлемый ингредиент всякого колдовства. Его Двое Влюбленных спасают город от небывалой напасти, найдя некий мифический Ключ-от-каждой-двери. Быть может, всё сказки. А может, мы до сих пор чего-то не понимаем. Вот его я и пытался найти.

– Один?

– Пока да.

Я промолчала. Но песня вторила словами:

– С каких пор ты сделался экспертом по делам НИИ ГИИС? – фыркнула я. И подумала пристыженно: он же не виноват. Вася меня вообще-то нашел! – Как ты оказался в том дворе?

Вася нерешительно пожевал губу, нахмурился:

– Помнишь, Лёня тогда говорил, что за стеной от подвала, в котором ты меня нашла, какой-то Двор Духов?.. Ну я и решил пойти. Наудачу. Лёня говорит про Потусторонних: дома новые, а жители все равно старые. Они что-то готовят, Марго, – внезапно поделился он, и по интонации голоса я поняла, что едва ли не с первых секунд нашей встречи Вася выбирал удобный момент сказать про это.

– Не понимаю, – призналась я.

– Ты не видела новости?

Я отрицательно помотала головой, спросила глухо, не ожидая ничего хорошего:

– Что?

Вместо ответа Вася выключил музыку, покопался в Интернете и повернул ко мне экран. Я увидела передвижную сцену на Дворцовой площади и собравшуюся возле нее толпу. А потом – как по Александровской колонне проходит дрожь и неведомая сила разрывает гранит изнутри, швыряя осколки в стоящих под ней, а сам покореженный столб медленно, но неумолимо валится на…

– Убери. – Я отпихнула телефон, встряхнула головой. Хотелось кричать. А лучше – смачно выругаться вслух. Быть может, тогда полегчает.

Оттого, наверное, следующее предложение Васи прозвучало так абсурдно, что я поначалу подумала: послышалось.

– Давай сходим в кафе?

– Это типа свидание? – шмыгнув носом, через силу пошутила я и тут же смутилась. Вот ведь ляпну, что не надо!..

– Это типа… кафе, – пожал плечами Вася. – Мне кажется, нам всем не помешает немного вспомнить, что есть обычная жизнь, а не только вся потусторонняя беготня. И просто поговорить. Знаешь, иногда достаточно просто поговорить, и проблема перестает казаться гигантской. Нужно понять, как быть дальше.

Обсудить и правда не помешало бы. Я подумала о разговоре с мамой и старых фотографиях, а вслух сказала:

– Добавлю в свой список цитат.

Вася блеснул последним аргументом:

– Я угощаю, если что.

– Вот это вовсе не обязательно. – Я все еще чувствовала неловкость за свой неудачный комментарий. И, чтобы загладить вину, спросила: – Когда?

– Да хоть сейчас!

Я опустила глаза на свои разболтанные кроссовки и домашний спортивный костюм под курткой:

– Подождешь меня здесь? Я быстро. Не хочу лишних вопросов.

– Не вопрос, – шуткой отозвался Вася.

– И это… платье верну через пару дней. Мама постирает, и верну.

– Не вопрос.

Лифт полз на этаж так неторопливо, что я успела испугаться: не очередная ли западня Перепутья меня настигла? Но сюрприз поджидал в другом месте. Еще не заходя в общий межквартирный коридор, я услышала разговор и настороженно замерла, обхватив пустое ведро.

– Давайте еще раз, – проговорил смутно знакомый женский голос. – Лесневская Василиса… – повисла пауза.

– Константиновна, – поспешно вставила мама.

– Хорошо. – Послышалось тихое шорканье ручки по бумаге. – Дату рождения ее напомните.

– Шестое января две тысячи шестнадцатого. А зачем вам?

– Сделаем анонс в СМИ, а внутренняя информация пойдет к нам в работу, если появятся какие-то зацепки.

– Да. Простите. Я такая забывчивая в последнее время.

Я выглянула из-за угла. На пороге нашей квартиры стояла Лида – лаборантка из НИИ ГИИС. С собранными в высокий хвост волосами, с планшетом в руках и стоячим жестким воротником, в куртке, будто сделанной из брезента для летних тентов, она походила на строгую работницу органов опеки. Я едва признала ее.

Кот неистово орал из-за закрытой двери гостиной – любых изолированных пространств, как и в принципе ограничений свободы, он на дух не переносил.

– Фотография? – Мама дернулась было в сторону Лискиной комнаты.

– Фотографию вы мне отдали.

– Что-то еще нужно? – чуть на цыпочки не привставая, спросила мама.

– Что она любит?

– В смысле?

– Любимая игрушка, мультик, предмет одежды.

– А-а… Кажется, поняла.

Я выступила в коридор теперь открыто, приблизилась, оставаясь позади Лиды шага на два-три. Та не заметила. Или сделала вид. Но зато я заметила кое-что…

В руках лаборантка вместо ручки держала странного вида перо с намотанной, как на веретено, пряжей. Концом пера Лида корябала записи на планшете с бумагой, между словами тихонько прокручивая стержень вокруг своей оси. Красная шерстяная нить медленно собиралась пухлым валиком на конце пера. А конец ее терялся где-то в нагрудном кармане маминой домашней рубашки.

Я замерла. Потерла глаза – не померещилось ли, – но шерстяная нить не исчезла, а мама по-прежнему как будто не замечала ничего странного. Она что-то отвечала, но слова пролетали мимо моих ушей. Я не отрываясь смотрела на веретено.

«Когда выпал первый молочный зуб?»

«Во сколько месяцев начала ходить?»

«Любимое блюдо на завтрак?»

«Как звали первую игрушку?»

Мама зачарованно отвечала, не спрашивая уточнений и не подавая виду, будто что-то не так. А все было не так. Какие, к черту, любимые игрушки и молочные зубы?! Я видела ориентировки настоящих волонтеров! Им не нужны подобные сведения. Гораздо важнее узнать, сможет ли ребенок назвать фамилию-имя и мобильный телефон мамы… Помнит ли адрес дома… Пугается ли незнакомцев или легко идет на контакт… Пойдет ли с чужим, если позовут. Станет ли звать на помощь…

– Если будут какие-то вопросы, мы вам позвоним. – Лида закончила писать, шагнула на порог, собираясь уходить.

Мама вежливо оттеснила ее в сторону, с расторопностью распахивая пошире и без того широко открытую дверь.

– Пожалуйста. Всего доброго!

– Доброго, – ровно отозвалась Лида и как ни в чем не бывало прошла мимо, скользнула по мне прохладным взглядом, но ничего не сказала и ничем не выдала наше знакомство.

Лишь теперь морок спал, и мама встряхнула головой, приходя в обычное состояние. Перевела взгляд на мусорное ведро, затем на меня, на мои надетые кое-как кроссовки, будто вспоминая, зачем послала дочь на улицу.

– Кто это был, детка?

– Не знаю, – раздраженно сказала я. – Ты даже не спросила?

И поняла, что все именно так. Не спросила. И вряд ли даже поняла, что произошло, прежде чем ее настигло всепоглощающее Лидино колдовство.

Теперь мама выглядела как после долгой изнурительной работы: осунувшаяся, с выступившими на лбу маленькими капельками пота и потухшим взглядом.

Я нырнула в коридор, сунула ей в руки ведро и выбежала обратно, бросив на ходу:

– Я провожу!

Обыкновенно сетовавшая на любые резкие выпады окружающих, пугавшие ее «до потери пульса», мама промолчала.

Хлопнув дверью, я выскочила в подъезд и застала Лиду на лифтовой площадке в ожидании дребезжащей кабины:

– Что это? Что ты делала у нас?

Лида переступила на месте, подумала, крутнулась на каблуках на сто восемьдесят градусов. Взгляд равнодушно скользнул по мне. Глаза ее, вишнево-карие, походили на два бездонных колодца, затягивали в себя, поглощали. Я моргнула, и наваждение в секунду померкло. Лида улыбнулась, но тут же снова сделалась серьезной.

– Кудель памяти. – Она сунула руку в карман и достала гладкий деревянный стержень с набалдашником из ярко-красной пряжи.

– Зачем?

– Не могу разглашать. А впрочем, ты и сама скоро узнаешь. – Лида вновь спрятала кудель.

Не знаю, что вывело меня из себя больше: ее хладнокровие или мамин лебезящий-просящий тон, когда они стояли в прихожей и та рассказывала про Василису, каждым словом прося о помощи.

Я сжала кулаки и решительно подскочила к Лиде:

– Если не можете помочь, просто оставьте нас!

Лицо лаборантки не дрогнуло. Она даже не посторонилась. Хотя вряд ли я выглядела серьезным противником в ее глазах. Взбалмошная, очкастая, растрепанная девчонка. Только и всего.

– Это я и делаю.

– Что?

– Помогаю.

Прохладные пальцы слегка коснулись моей руки, и девушка понимающе усмехнулась. Я вспомнила, как она без всяких слов выудила у меня у головы фамилию опера Ряженого, принимавшего заявление о пропаже Лиски, и попятилась.

Мало ли что взбредет ей на ум и что еще она умеет.

– Правильно.

Створки дверей клацнули и раздвинулись, являя приехавший за Лидой крошечный лифт. Лаборантка зашла в него. Повернулась ко мне лицом:

– Не думай, будто мы не справляемся, а одна ты суетишься и что-то пытаешься сделать. Общие ошибки и общие потери.

Лида вдавила кнопку первого этажа. Двери дернулись и поползли навстречу друг другу.

– Но вы профессионалы! – бросила я последний аргумент.

– А она, – железные створки почти заглушили спокойный голос, – твоя сестра. Кстати, тебя ждут внизу. Не забыла?

Лифт качнулся и, судя по звуку, покатился вниз, а я осталась стоять одна на площадке двадцатого этажа – нелепая девчонка в незашнурованных кроссовках.

И думала я в тот момент почему-то не о Василиске, не о сказанных лаборанткой словах, а о том, что кабина лифта – тесная, темная и холодная – очень похожа на гроб, а Лида в нем – на покойницу.