Когда я окончательно прихожу в себя, за окном уже не снег, а серая хмарь и …капель? Значит, я пролежала не меньше пары недель. Может, больше.

Комната та же. Покои Каэлгарда, я это понимаю по задернутым плотно тяжёлым шторам на окнах и по огромной кровати с балдахином. Выходит, что меня почему-то не отнесли в мою комнату, оставили здесь.

А ещё это значит, что повелитель спал со мной всё это время пока я была между жизнью и смертью. Но сейчас я не в силах думать об этом. Я просто озираюсь вокруг, стараясь проделать это незаметно. Прислушиваюсь и принюхиваюсь.

Пахнет травами, настоями какими-то и чуть-чуть — горьким дымом. Это его запах, я безошибочно чую его.

Каэлгард сидит в кресле у камина и дремлет. Он похудел, побледнел и как-то весь осунулся, словно он не спал всё это время. За мной смотрел.

Я долго гляжу на него, пока он не открывает глаза, дбудто почувствовав мой взгляд.

— Наконец-то! Ты пришла в себя, — говорит он хрипло, и это звучит не как вопрос, а как молитва, которую наконец услышали на небесах.

— Жива, — отвечаю я каким-то слабым, чужим надтреснутым голосом. Горло саднит то ли от кашля, то ли от долгого молчания.

Каэлгард подходит и садится на край кровати. Осторожно, будто боится спугнуть нечаянное счастье. Или вдруг понять, что всё это ему снится.

Он берёт мою руку, и я не отнимаю её. Внутри всё ещё болит, внутри кровоточит та правда, которую он рассказал. Но сейчас, после жара, после суток его дежурств у моей постели, после его переживаний, ввалившихся глаз и встревоженного взгляда, который он не сводит с меня, что-то меняется у меня внутри.

Мы оба молчим, но я замечаю, что напряжение во взгляде мужа не исчезает, а словно становится более сильным, пока он, не выдержав, спрашивает:

— Ты слышала? — спрашивает он, глядя мне в глаза с тревогой, словно от этого вопроса зависит моя и его жизнь.

— Что именно? — Хмурю я брови, совершенно не понимая, что он имеет в виду.

— Про… — он сглатывает и замолкает, подбирает слова. — Про то, что ты не сможешь…

— Не можешь, — повторяю я эхом. И в следующий миг осознание и воспоминания обрушиваются на меня одновременно, заставляя задрожать всем телом:

— Не смогу никогда выносить ребенка… У меня не будет детей. Да, я поняла.

Каэлгард замирает. А потом делает то, чего я не ожидаю. Бережно берет мою ладонЬ, он подносит к своим губам и целует пальцы. Долго, с какой-то щемящей нежностью, от которой у меня перехватывает дыхание.

— Это ничего не меняет, — говорит он тихо, — Только означает, что у нас не будет наследников. Миана, посмотри на меня!

Требует он так, что я не могу ослушаться. И поднимаю взгляд. В его глазах нет лжи. Нет расчета. Только усталое, израненное, но такое настоящее чувство.

— Когда я заключал ту сделку с тёмными магами, мне нужен был наследник любой ценой. Я был готов убить ради него невинную девушку. Я был чудовищем. И ничего не чувствовал. А теперь… — он усмехается горько, — теперь я не могу спать, если ты плачешь во сне. Я не могу есть, если тебя нет рядом. Я готов сжечь всех тёмных магов, весь мир, себя самого, только чтобы ты улыбнулась. Ты же не думаешь, что мне важно только то, родишь ты мне ребёнка или нет?

Я молчу. Потому что горло сдавливает так, что слова не выходят.

— Если ты захочешь — мы найдём сироту, усыновим. Или заведём щенка или котёнка. Или и того, и другогом. Или никого. Мне всё равно. Только чтобы ты была рядом, — он говорит, и голос его срывается, и я вижу, как блестят его глаза. — Ты — моя жизнь, Миана. Не наследник. Не долг. Не спасение рода. Ты! Возможно, я сейчас говорю что-то не то, но я хочу, чтобы ты знала, что без тебя меня нет, и не может быть.

Я закрываю глаза, и слёзы текут по щекам. Много слёз. И я не знаю, отчего они от боли или от облегчения, или от того, что они слишком тесно сплелись друг с другом, что кажется уже и не отделить.

— Я не могу тебя простить, — шепчу я, открывая глаза. — Не сразу. Не сейчас. То, что ты сделал… это слишком больно.

Он кивает, и в его глазах мелькает что-то похожее на надежду.

— Я знаю. — произносит он с тяжёлым вздохом, словно мои слова и его собственные воспоминания убивают его, заставляют чувствовать угрызения совести вновь и вновь с неослабевающей силой.

— Но я не могу и уйти, — продолжаю своё признание я. — Потому что… потому что, кажется, я уже не могу без тебя. Как ты без меня. Это глупо. Это неправильно. Ты едва не убил меня, Каэлгард. Но я…

Я не договориваю. Он медленно наклоняется и касается губами моего лба. Осторожно, словно я хрустальная, а он боится спугнуть то робкое доверие, что воцаряется между нами.

— Я подожду, Миана, — шепчет он, — подожду, сколько нужно будет. Хоть вечность. Я всё докажу. Словами, делами, своей любовью. Ты поймешь, что мне можно верить. Обещаю тебе.

Потом отстраняется и вдруг тянется к своему запястью. На нём кожаный браслет с тёмным камнем. Родовой амулет повелителей драконов. Я видела его и раньше, Каэлгард никогда его не снимал.

Он вдруг резко срывает браслет зубами и протягивает амулет мне. А потом, когда я сижу, непонимающе уставившись на него, и не беру амулет, но и не отталкаваю его. Муж, не говоря ни слова, сжимает камень в кулаке.

Камень трескается с тихим, но отчётливым хрустом.

— Каэлгард! — я вскрикиваю, пытаясь сесть. — Что ты делаешь?

— Символ власти, — говорит он спокойно, разжимая кулак, из которого на постель сыплются чёрные осколки. — Он означает, что я — последний повелитель драконов. Но я не хочу быть повелителем, который потерял своё пламя. Власть без тебя — это проклятие. Я отказываюсь от неё. От всего, кроме тебя. Слышишь?

— Ты с ума сошёл, — шепчу я. — Это же твой род… твоё наследие… Ты повелитель!

— Единственное принадлежащее мне, что меня интересует, это ты! — Отвечает он. — А от всего остального я готов отказаться. Только не от тебя!