…Пустырь, как мертвое Аральское море, казалось, колыхался горбами солончаков. Остановившееся аральское время в заброшенных цехах промзоны.

Как октябрьские листья уже не принадлежат себе, являя апофеоз осеннего развала, мертвые лепестки жести, так бывают дни – мутно-серые, скукоженные, выпирающие за свои рыхлые, распадающиеся рамки, с треском рушащие непрочные, недужные конструкции жизни. Похороны Сталина пришлись на холодный мартовский день – лишенец еще не вступившей в свои права весны. Женя затуманенно увидела, потому что другие, чугунные события того дня мышиную возню смыли, как их, зареванных, построили нелепо, хотели парами, под знакомым портретом с траурной лентой, заплаканные учителя; услышала хриплые слова завуча, что их школа в центре, на Полянке, и они обязательно простятся с вождем, только надо соблюдать полный порядок.

…Ржавый смех, визгливые, никому не слышные голоса… – это бесовне, запутавшейся в своих делах и делишках, взаимозачетах и должках, пристало хоронить свое начальство, а не людям, упокоить его после черной мессы, со свистом и улюлюканьем.

Бессмертие – смерть беса.

Бесчинство – чин беса.

Самое страшное происходило на Трубе: люди падали в какие-то люки, сбитых с ног растаптывали в толпе, зажатой с обеих сторон грузовиками с песком; однако давка началась уже у Румянцевского дома, у Военторга. Вместе с дурой-учительницей, шествие увязло в вареве облаков, спустившихся на землю. Женя мгновенно потеряла всех своих, и только отчаянная воля выбраться из месива голов, жестких волн напирающих людских тел угрюмого шествия, а не тупая покорность помогли ей; Жене запомнился свист и хохот воронья в Александровском саду, рассыпающееся хлопанье заиндевевших литавр крыльев. Ведь не только искажать, как в заплеванном зеркале, искушать людской род, но и устраивать неведомые нам дела и делишки призван из своих смердящих щелей мир нечисти. За их верткими спинами, конечно, не было и следа «ангельства», одна только генетическая падшесть во многих поколениях – дьявольская шелупонь, та, которая гадит в заколоченных храмах, кто же их пустит в действующие?

Старичок Москвичок, в отличие от многих и многих других, как капля воды в дверную щель, просочился в Колонный зал. Очень уж ему хотелось увидеть почившим в бозе того, кого видел на Кремлевском дворе, в долгополой шинели, с тигриным просверком глаз, гуляющим со странным монахом; наверняка он потом запытал его до смерти, паче Грозного Ивана, чтоб не рассказывал всякую всячину про какие-то там миры и летающих людей. Москвичок, сам никому не видимый, смотрел на его соратников, насупившихся в почетном карауле, на Василия Сталина в генеральском мундире. Они были заражены, заряжены энергией смерти того, кто лежал в просторном гробу. Он, никогда не пользовавшийся туалетной водой, даже шипром, с густыми усами грузинского кузнеца или крестьянина, – его злое простонародное лицо исключало сходство с Пржевальским, которому его прочили во внебрачные дети, – лежал сейчас в широком гробу, в парадном мундире, заколотый заморозкой, с гримом на щеке и виске, прикрывающим шрам от падения, потасовки, борьбы с кем-то на ковре.

И вдруг Ворошилов, со скорбной лопатой лица, кажется, набухшие от народных слез портьеры, безутешная музыка – все это куда-то поплыло, как по серой ленивой реке, и Москвичок, выругавшись про себя, оказался вот уж в тридевятом царстве, он мог поклясться, что никогда в своих странствиях ничего подобного не видел. Он стоял в золоченом зале дворца, освещенном со всех сторон небывало ярким солнцем, к дворцу вела аллея, где выстроились каменные львы с человеческими головами. В роскошных покоях никого не было, кроме двух чернокожих стражников; они, как псы, почуяли пришельца, чужеродную сущность, и сверкнули неподвижными белками глаз. Старик не знал, что у них вырваны языки и они не могут проронить ни слова. На инкрустированном столе лежал странный человек, обнаженный мужчина был далеко не стар, Москвичка поразило не то, что он как бы притворялся спящим, хотя был мертв, совсем недавно умер, вот-вот начнет дервенеть, а то, что бритая голова мужчины была неестественно вытянутой, а между длинными пальцами ног сохранились едва заметные тонкие кожистые перепонки. Старик перекрестился. Он не знал, что перед ним распростерт среди чашечек с благовониями из таинственной страны Пунт, пожалуй, самый загадочный фараон-жрец, прямой потомок звездных людей с красной планеты Нергел[7] единобожец, повернувший вспять Нил, автор гимнов в честь Амона-Ра. А также «Исповеди отрицания», согласно которой в загробном царстве на все перечисленные грехи надо говорить «нет», ибо каждый человек исполняет только свое предначертание и ничего больше, в каком бы возрасте он ни приплыл в Долину Мертвых. Медитируя, Эхнатон услышал от своих небесных учителей, что долголетие возможно, но он знал, что не удостоится вечной жизни, как Осирис, воскрешенный при помощи магии богиней Исидой.

Москвичок, разумеется, ничего не ведал о том, что двести тысяч лет назад, когда никакого Египта не было в помине, Земля почти вся состояла из золотых запасов; с таинственной блуждающей планеты Нибиру, с продолговатой орбитой, прибыли те, кто обобрал Землю. С территории одного только Египта, было вывезено десять тысяч тонн золота, об этом есть упоминание в шумерских летописях. Нибиру продавала награбленное на другие планеты, гласит папирус, в те земли, которые не могли жить без «золотого порошка», из него делали эликсир бессмертия. Возможно, и людей вывели для того, чтобы они, как черви, копошились в земле, добывали желтый металл в шахтах, вырытых в горах; потом, когда Землю обчистили, как виллу богача, незачем стало кормить этих нахлебников. Египетским царям, жителям Земли, достались крохи. Великие стали прилетать редко, живая связь с людьми надолго прервалась. Философский камень алхимиков, скорее всего, был эликсиром бессмертия. Москвичок, конечно, понятия не имел обо всем этом, но впившись старческими глазами в огромную диадему фараона, он мысленно напевал: «…где золото роют в горах…»

Ледяной геометрией пирамиды веяло от распростертого тела. Почивший в сорок один год Эхнатон, имевший взрослых детей, стройностью походил на юношу, если бы не широкие бедра и женские соски. Похоже, его божественные предки были андрогинами. Прекрасное лицо Эхнатона было задумчиво, длинная прямоугольная борода походила на колчан для стрел.

В зал, в красном траурном хитоне вошла Верховная жрица Беншарут, она хотела упредить Тутанхамона, сына фараона, и придворных. Из-за яркой краски скорби на лице трудно было определить, сколько ей лет. Жрица склонилась над распростертым телом и на мгновение взяла в рот мертвый фаллос фараона, как делала это при жизни. Она знала, что скоро его детородный орган поместят в специальный золоченый сосуд каноп, знала, что в этом ритуальном зале ее повелителя и возлюбленного превратят в священную мумию, которая будет насылать страх и мучительную смерть на каждого, кто посмеет потревожить покой, разграбить сокровища его усыпальницы в Долине Царей.

Мгновенно ее насурмленный глаз заметил за малым пилоном младшую жрицу, следившую за ней. Беншарут подумала – только бы успеть отправить ее в подземелье к крокодилам, только бы суметь договориться с Тутанхамоном и не угодить туда самой. Исполненная оголтелого эроса, мистическая культура Египта всегда была овеяна смертью.

Между тем ритуальный зал стал наполняться гулом голосов, как рад был Москвичок, что мог оставаться невидимым милостью, дарованной ему высшими силами; старик дивился, но смутно понимал резкую, со многими шипящими речь египтян, язык, увековеченный рисунчатыми письменами на стенах дворца. А они сами, их жутковатые плоские тела, навевающие тоску, запечатлены на барельефах, выставленных во многих музеях мира. На бритоголовых придворных были траурные красные хитоны, отдельно держалась, как догадался Москвичок, группа лекарей. Безмолвные слуги внесли за ними тяжелые ларцы и кофры со снадобьями, с инструментами из слоновой кости для мумификации. Мертвые глаза Эхнатона были скрыты выпуклыми веками, но Третий Глаз на лбу, глаз Циклопа, под костяным панцирем – видел всё, и приближенные ощущали остроконечный, как копье, шарящий по ним взгляд. Незаметно вошедший тридцатилетний Тутанхамон, наследник, хмуро прикидывал, кого из этого именитого сброда он прикажет казнить в ближайшие дни, а кто еще будет полезен ему.

Одна из жен Эхнатона умерла несколько лет назад, похоже, ее отравили. А сам Эхнатон скончался загадочно, непостижимо… Еще сегодня утром он был здоров, находился в отличном расположении духа, объезжал хлопковые поля вблизи Фив. Никто и не заметил золотую пчелу, ужалившую царя-жреца в шею. Эхнатон откинулся на подушки колесницы, свита решила, что это солнечный удар, день и для Египта выдался жаркий. Но Эхнатон был бездыханен, смуглое до синевы лицо побледнело. Тогда не было понятия про аллергию от укуса осы или пчелы. Случившееся было похоже на проявление божественного гнева. Можно сказать, всю жизнь с молодых лет Эхнатон бросал вызов богам; в нем по матери его Тейе текла семитская кровь, и в том, возможно, таилась причина его единобожия.

В храме Сна Эхнатона уже настигала ритуальная смерть. Фараона заворачивали в саван и клали в могилу, а его эго балансировало между бытием и небытием; в конце рискованной процедуры, жрец призывал его восстать из мертвых, что символизировало воскрешение. С тех пор Эхнатона называли «дважды рожденным».

Придворные почтительно подошли к столу, изукрашенному яшмой. Нун-мутеф нес в руке серебряные весы с болтающимися на цепочках чашечками; специально предназначенный лекарь острым костяным ножом, рассек слева грудь фараона, ловко вытащил кровоточащее сердце, обработал его специальным составом. В мешочке из светящейся ткани сердце положили на одну чашу весов, а на другую – перо птицы Маи; перо было толстым, как черенок вилки, и душа, не обремененная грехами, должна была оказаться легче его, но перо уравновешивало светящийся мешочек, не оттягивало чашку вниз, и придворные мрачно переглянулись, верно, вспомнили Гимн Эхнатона богу Амону-Ра, чье имя нельзя было произносить вслух и писать на камне. Тогда, почти четыре тысячи лет назад, все фараоны, властители Египта (Кеме), а также их жены-сестры должны были уметь создавать гимны.

Четыреста тысяч лет назад, когда сгорела планета Фаэтон, время на Земле пошло вспять. С ним и сейчас такое иногда случается из-за космических сбоев, тогда внезапно обрушиваются цунами, реки выходят из берегов, происходят землетрясения.

«Что за удивительный народ! – думал, словно очухиваясь от диковинного сна, Москвичок, стоя на Москворецком мосту, разрывая вервие метели желтыми когтями. – Живут ради смерти! Влюблены в Безносую, как в красну девку. Сами – как живые покойники».

Иосифу в своем просторном гробу казалось, что его грузные, обвитые венами руки не сложены на кителе, а правят легкой грузинской повозкой, каурым конем, и сам он, молодой и веселый, до зубов вооруженный, едет, спешит на очередной экс.

А между тем хвостатые твари в черных киллерских шапочках, острящихся на ушах, воровато вытащили из груди Генералиссимуса машинку Великого Предназначения и в серой грязной тряпице потащили ее неведомо куда, в морозную мглу.

Женя, еле вырвавшаяся, протиснувшаяся сквозь толпу, как в болевом шоке, объятая ознобом начинавшейся большой болезни, замерла посередине безлюдного Каменного моста. Только сейчас она заметила, что стоит в одном валеном ботике, в разорванном пальто.

– Так ты далеко не уйдешь, девонька, – услышала она возле себя надтреснутый, знакомый, будто из давнего детства, голос. Испуганно повернулась на этот голос Мазая, спасающего зайцев. Маленький кряжистый Москвичок с удивительной легкостью поднял на руки тринадцатилетнюю щуплую девчонку, вместе с уцелевшим ботиком. – Говори адрес, доставлю, – ласково говорил он. – Что? Недалече, на Малой Ордынке живешь-то? Ну, совсем хорошо. Малиновое варенье дома найдется? А мед есть? Ну, лады тогда.