Был разгар зимы, но на углу Пятницкой и узкого проулка, ведущего на Малую Ордынку, не прекращались земляные работы. В огороженном котловане корячились красные от мороза дядьки, и было совершенно непонятно, зачем они подрывают ржавые, задубевшие трубы; заменять их, по-видимому, никто не собирался. «С лета роют, – недоумевали жильцы Жениного дома, – наверно, золото ищут, – усмехались. – И все время разные, прораб ихний какую-то карту вертел в руках, а теперь – ни тех работяг, ни прораба. Копают, копают, а дело не движется с мертвой точки», – влетало в уши Жени. Странное пришло ей на ум – как в мифе об Одиссее, который она недавно прочитала: Пенелопа, дожидаясь его, ткала, а потом распускала и принималась сначала. Но ведь она ждала мужа, отбивалась от женихов, а эти, в яме, кого ждут?

Женю не очень-то занимали земляные работы на углу Пятницкой, вызывало интерес совсем другое – непонятный, жутковатый объект в человеческом облике. Высокий мужчина лет сорока в драповом пальто и замурзанной шапке – всегда, Женя проследила, он выходил из подвала, вроде получается, там жил, но там ничего не было, ни склада, ни котельной – только цинковая запломбированная дверь. Женя боялась близко подходить, но видела ее не раз. Как же он там жил? Каждый раз срывал пломбу?

Сказать, что мужчина был сумасшедшим, – значит ничего не сказать. Скорее, невменяемым: в провалах темных, страшноватых глаз не наблюдалось даже проблеска мысли. Две ямки, как черные ранки на смуглом, словно обветренном лице, конечно обветренном, ведь он постоянно околачивался на улице. Под вперенными в одну точку, бессмысленными глазами – крупный нос и вытянутый в одну линию большой рот, издававший угрюмое мычание, когда, бывало, ребятня, побаиваясь, окружала его. Он махал увесистыми, похожими на тюленьи ласты, руками, отбиваясь от них. Тогда его лицо искажалось жуткой, грозной гримасой, внушающие ужас неподвижные губы начинали быстро шевелиться. Говорить, он, разумеется, не мог. Он тяжело ступал по земле в ботиках немереного размера, одним словом, полный идиот, казалось, без мозгов в пустом черепе. «Мы его Гошей зовем, да он не откликается», – неохотно, с усмешкой отвечали на Женины расспросы обитатели дома. «А почему его в сумасшедший дом не положат?» – «Да кто ж такого урода возьмет, от него все врачи разбегутся». – «Он в подвале живет?» – не отставала Женя. «Почему – в подвале? На первом этаже, за ним, вроде, сестра его смотрит, кормит, ну, все такое…» Дальше обычно разговорчивые тетки замолкали, отворачивались; Женя только выведала, что никто не помнит, как и когда они здесь появились, люди не знали или не хотели говорить. Женя мельком видела сестру – с невыразительным, стертым лицом, в неуклюжем бобриковом пальто с чужого плеча и странной парусиновой ушанке.

Однажды после уроков Женя вышла во двор, там никого не было, только Гоша, вытянув длинные ноги, сидел, развалившись, на лавочке и смотрел своим неподвижным взглядом в сторону котлована. Женя незаметно прошмыгнула за его спиной и замерла, остолбенела – рукой в дырявой вязаной перчатке Гоша извлек из кармана продолговатую коробочку с кнопками, похожую на маленький пенал, пробежал пальцами по крохотным клавишам и заговорил прямо в коробочку на каком-то непонятном свистящем языке. Женя готова была поклясться, что это осмысленная речь. Поговорив несколько минут, выслушав, что ему отвечают, он поднялся и, как на ходулях, прошествовал к своему подъезду за углом дома. Женя оцепенела. «Выходит, притворяется сумасшедшим? Может, он шпион и надо сбегать в милицию? Заявить?» Шпиономания, которая насаждалась и поощрялась в Стране Советов, не могла не затронуть и Женю. Как он мог разговаривать через коробочку и с кем? Что за тарабарный язык, на котором говорил? Словно птица свистела. Женю распирали вопросы, она еле дождалась прихода бабушки и вывалила ей всё.

– Но он же совсем куку, сама говоришь, двух слов не может… – отчитывала ее Надежда Николаевна.

– А что за коробочка с кнопками, нажал – и можно разговаривать?

– Что возьмешь с психа, подобрал где-нибудь на помойке и тешится. Ведь нельзя было разобрать ни слова, бормочет себе под нос, дебил. Успокойся, Женя, на тебе лица нет. Ни в какую милицию мы не пойдем. Посмешищем хочешь стать, и я с тобой заодно?

– А как же я слышала, – припомнила Женя, – один человек сел в метро и заснул на «Кировской», а проснулся на «Павелецкой»? Ведь пересадка нужна? – Бабушка покрутила пальцем у виска.

– Ну если выпить бутылку водки, можно и в Ленинграде очнуться, за милую душу. – Так Надежда Николаевна нечаянно предвосхитила фильм «Ирония судьбы».

– А может, он все-таки шпион? Надо проявить бдительность, заявить.

– Никакой не шпион, – зло говорила бабушка, – забудь. И чем меньше ты будешь совать нос, куда не надо, тем будет лучше, ясно?

Жене не было ясно.

– Но ты же сама говорила, что равнодушные, безразличные – это обыватели, мещане.

– Я не хочу, чтобы у моей внучки были неприятности, большие неприятности. Слышишь?

На другой день, в школе, она не проронила ни слова о сумасшедшем Гоше, о его загадочной коробочке, хотя была уверена, что он разговаривал не сам с собой. А с кем? Что за штуковина была у него в руке? Она все же позвонила на работу отцу, в его почтовый ящик. Сбивчиво рассказала о странном психе, который только притворялся, о «пенале», по которому можно говорить.

– И ради этой глупости ты отвлекаешь меня от дела? Почему я должен слушать россказни о каком-то придурке. Не знаю, как он разговаривал по своей фигне. Не знаю и не хочу знать! – чуть ли не выкрикнул Анатолий Алексеевич. – Если что-нибудь путное у тебя будет, тогда звони, – и бросил трубку.

Но Жене долго не хотелось звонить. Она тогда не представляла, что ответ на свой вопрос если и получит, то лет через пятьдесят, когда ей самой будет уже за шестьдесят и она станет старой, как теперь бабушка. Невесело.

Но что-то с Гошей явно было не так просто – взял и нашел на помойке эту странную штуковину с кнопками. Как бы не так! Вскоре он исчез, и никто не знал куда. «Наверно, сестра его все-таки устроила в дурдом», – поговорили и забыли. А потом пропала и сестра. «Куда? – поежилась Женя. – Неужели, ей не хотелось верить в это, отец донес, и их забрали? Но ведь он ничего не выспрашивал, отмахнулся», – наивно думала она.