Словно кто-то выдоил бледно-желтое вымя осени и оттуда полились ведра дождя. В ноябре тети Веры не стало, ей было семьдесят лет. За год до этого, Жене этого тоже не сказали, ей оперировали рак желудка; волевая и сильная, она пыталась сопротивляться, продолжала работать, а на самом деле угасала под натиском необоримой болезни… В последние недели она не хотела никого видеть, осененная заботой сестры, не прекращавшейся всю их жизнь. «Почему она не простилась со мной, – думала Женя потом, – неужели считала, что ребенок должен быть как можно дальше от надвигающейся, неумолимой смерти? Словно ей, Жене, не предстоит жить среди утрат и потерь, коими и оплачивается право на существование».

…Она лежала, обложенная льдом, в скромных зимних цветах такая маленькая, иссохшая, казалось, в просторный гроб с белой шелковой подкладкой можно поместить еще кого-нибудь. На раздвинутом столе, за которым они столько раз вместе чаевничали. Вокруг нее удрученно стояли сослуживцы, немногочисленные подруги. Женя ощутила бы не всамделешное, ненастоящее что-то в этой прочувствованной ею куда позже смерти, если бы не почерневшая от горя тетя Оля, если бы не слабый сладковатый запах, идущий от гроба в натопленной комнате, который не могли заглушить хризантемы. Запах нежизни. Собравшиеся с печальной очередностью говорили, какой самоотверженный врач и сердечный человек была Вера Михайловна; ничего худого не говорили, Женя знала, это не принято, даже если у кого и была обида на усопшую. Впавшие щеки, обтянутые шафрановой кожей, расправившиеся морщины на лбу, сомкнутые глубоким вечным сном веки. Женя обернулась и увидела на пианино мраморную статуэтку Моисея Микеланджело; казалось, от нее исходило излучение, легкое дуновение в сторону гроба, как будто тетю Веру ждет не печь крематория, а нечто совсем иное.

– Неужели она нас не видит? – спросила она шепотом плачущую бабушку.

– Конечно, нет. Она умерла, это мертвое тело.

– А со смертью все кончается, скажи?

– Потом поговорим. – Надежда Николаевна стиснула ей руку.

– Нет, не потом. – На цепенеющих ногах Женя приблизилась к гробу и выпалила: – Тетя Вера, я тебя очень люблю, не может быть, что ты вот так лежишь и в упор нас не видишь…

– Не надо, – кто-то взял ее за плечи. – Бедная девочка.

– Ты не умеешь себя вести, сидела бы дома, – прошипела Тамара.

Потом все стали расходиться, вынесли гроб. «Сейчас ее повезут в крематорий, – думала Женя, – чтобы сжечь, там даже есть окошечко, чтоб посмотреть. Страшно, но интересно». Пошептавшись, Женю решили туда не брать. «Наверно, боятся, что я там что-нибудь ляпну, у самой печки», – досадовала она.

– Ты остаешься здесь, – сказала бабушка, – мы скоро вернемся. – Женя предчувствовала, что нескоро. – Будут поминки. Ты покушай, в термосе чай, – она показала на прикрытую полотенцем еду, – тут печенье, бутерброды.

Ей было куда тяжелее оставаться одной, выбракованной, в комнате после покойницы, нежели ехать в похоронном автобусе, который она видела в окно. «Ничего сказать нельзя, чего они не хотят, – злилась Женя, – а есть и пить водку можно». Она сняла черную материю с большого трюмо, в комнате стало светлее. Горьковатый запах хризантем улетучился, на душе полегчало, но из головы не шло, она зримо ощущала невидимую черту, отделяющую жизнь от смерти. Вспомнилась какая-то книжка, как юноша, раздирая на себе рубашку, прыгнул в могилу, на гроб невесты с криком «Заройте нас вместе!» – но ведь вытащили, не зарыли, распаляла себя Женя. Несколько лет назад у них во дворе умер маленький мальчик – от дифтерита, мать не могли оторвать от гробика. Но ведь не вырыла его на другой день, чтоб никто не узнал, не привезла домой, чтоб наглядеться…

Женя с Надеждой Николаевной чаевничали в опустевшей комнате тети Веры, еще не занятой говорливой рабочей семьей. Большие плоские снежинки ложились на стекло, к форточке была привязана авоська с нехитрой снедью, холодильников-то не было. Тетя Оля, всегда радовавшая их пирожками, в этот раз ограничилась покупным бисквитом, она его подогрела в металлической печке-чудо, разрезала и намазала повидлом. Сама чуть клюнула и понесла чашки с блюдцами на коммунальную кухню. Женю всегда обескураживало: тетя Оля пускала воду из крана совсем тоненькой струйкой, ее вопиющая скромность во всем, какой малостью она довольствовалась. В воздухе что-то витало, пока неведомое, Женя явно почувствовала, когда бабушка закурила папиросу, открыла форточку – тебе не дует? – и стала нервно ходить по комнате.

– Не знаю, как тебе сказать… Мы тут подумали, обсудили – тетя Оля готова, она хочет сделать с нами родственный обмен.

– Чего обмен? – встрепенулась Женя.

– Нашей площади, – бабушка присела на стул. – Чтобы мы жили в ее комнате – здесь, а она переселилась к нам. Ты довольна?

– К нам? Но у нас же дыра с клопами, а здесь так красиво: ванная, уборная нормальная.

– Тебе какая забота? Клопов мы выведем, – сухо сказала Надежда Николаевна. (Клопов в Москве выводили пятьдесят лет!) – Вот именно поэтому, что здесь теплая нормальная квартира, чтоб ты жила по-человечески…

Женя не заметила, как вошла тетя Оля.

– Я делаю это для тебя, девочка. После смерти Веры мне не о ком больше заботиться. – Ты скоро вырастешь, ты уже большая, как тебе жить на Выползовом, никого к себе не пригласишь.

– Тетя Оленька, – Женя обхватила руками ее серую мышиную кофту, положила голову на колени, – но тебе же там будет плохо, надо печку топить…

– Ничего, как-нибудь справлюсь, люди помогут. Ты будешь меня навещать, да?

– Конечно, тетя Оля, – чуть не выкрикнула Женя, – но ты раньше подумай, чем идти в нашу халупу. – Женя подняла лицо и виновато смотрела на тетку.

– Нет, девочка, я твердо решила. Когда проживаешь жизнь бок о бок, как я с Верой… после ее ухода я чувствую такую боль, такую пустоту, что все становится бессмысленным. Ты сейчас вряд ли это поймешь, – ее тусклые глаза под опухшими веками засветились холодной синевой зимнего неба, – все из рук валится, а ты говоришь о какой-то печке. Я недолго протяну, и мой долг перед вами сделать этот обмен.

– И мне не тратить столько на дорогу, вон она – типография, рукой подать, – как показалось Жене, невпопад вставила бабушка.

– И это тоже, – нашла зацепку Оля, – ты не понимаешь, что такое ехать в набитом автобусе с пересадкой. Хорошо, что так все обернулось, – ее подробная старушечья речь тикала, как часы: – В Бюро обмена работает знакомая наших друзей, а так – это долгая волынка оформлять. Вы сможете скоро переехать, – о себе она промолчала, как будто была не в счет. – С Верой, – тетка пододвинула к себе Женин стул, – мы успели обсудить – вы живете хуже некуда.

«А теперь Оля будет так жить-доживать свой век. Выходит, тетя Вера помнила о ней, умирая». От радостной боли екнуло сердце.

– Она была целиком за, так что это и ее воля.

Все возражения, все переживания у Жени как бы сами собой иссякли, авторитет тети Веры был непоколебим. Раз она так хотела, она понимала, значит, они будут жить здесь, в чистой Олиной комнате. Женя хотела сказать, какое большое, великое дело тетки для них сделали, какие они невероятно добрые! Но слова застревали у нее в горле.

– Тамара довольна, что мы будем там… у них жить? – спросила Женя бабушку по дороге домой.

– В отличие от тебя – да.

Женя не в полной мере поняла, что тетя Оля едет к ним умирать. Сколь часто люди, не созданные для больших свершений, способны на поступок ради своих близких.

– Могла бы поблагодарить хорошенько, – отчитывала ее Надежда Николаевна, – сама понимаешь, что Оля для нас делает.

– Что – просто сказать спасибо?

– Уж не знаю. Когда человек говорит от души, это чувствуется. Ты вылезаешь, где не надо, а когда от тебя ждут искреннего, настоящего, ты ни бе ни ме, как воды в рот…

«Как бабушка не понимает, что нет на свете таких слов, не придумаешь! Что она просто не знала, какие у нее тети». Смысл происшедшего медленно доходил до нее.

– Можно я останусь в своей школе? – запальчиво спросила Женя.

– Нет, – твердо ответила Надежда Николаевна. – Это во сколько тебе придется вставать? В шесть, в полшестого? Чтобы к полдевятого… Ты и так не высыпаешься. Незаменимых школ нет.

– Подумаешь… – выходит, бабушка опять все решила за нее.

– Нет, не подумаешь, мне надоели твои шлянья-гулянья после уроков. У тебя начинается переходный возраст, я хочу, чтобы ты была на глазах.

– Я не ребенок, не трясись надо мной.

– А кто будет трястись – Тамара? Папаша? Еще какой ребенок!

Школа на Сретенке, к ней Женя, была, в сущности, равнодушна, вдруг стала милой и родной. Женя плакала, когда они забирали табель за последний год обучения, другие бумажки.

– Ну что ж поделаешь, если вы переезжаете, – успокаивала ее учительница. – Ты можешь всегда к нам приехать. В гости.

Женя знала, что не приедет, что это пустые слова.

Ее прижимали новые жильцы. Оля продала пианино, раздарила знакомым Верины вещи, такова была ее воля. По понятным причинам, им раздаривать было нечего: Диванчик, колченогий стол, где им предстояло есть, а Жене готовить уроки, продавленная кушетка и кровать с железными шариками – водворились на Малой Ордынке, в Олиной комнате возле уборной. От тетей им достался старинный ореховый буфет, бездарно распиленный Женей, ручной пилой вскоре после бабушкиной смерти.

В Верину комнату с прихожей, отделенную от остальной квартиры деревянной дверью, въехала высокая костистая тетка с двумя девицами под тридцать. Они переехали из общежития, спали на раскладушках, одна с матерью в комнате, другая – в прихожей, куда, видно, и собиралась привести будущего мужа. Из старых жильцов, в двадцатиметровой зале, где до революции родители тетей и дедушки Саши устраивали празднества или просто обедали, жила молодая миловидная женщина Люда, которую из-за того, что она работала машинисткой в органах, заискивающе называли Людмилой Петровной; по вечерам у нее собирались мужчины с военной выправкой, но в штатском, они заливисто смеялись, слушали патефон, пили шартрез и вино. В темной комнате для прислуги обитала сорокалетняя фабричная Паша, одинокая, как многие женщины после войны. Она экономила даже на чае, пила кипяток с сахаром, зато что ни месяц, распахнув дверь, красовалась перед треснувшим зеркалом в крепдешиновом платье или кружевной блузке. Собирала приданое.

Жене бы радоваться не очень чистой чугунной ванне, на стенке, на полочке лежали ее собственное мыло и мочалка. Но в сумрачной комнате, куда они переселились из флигелька на улице Дурова, было постоянно слышно, как, дергая за цепочку, спускают воду из подвешенного над унитазом бачка. Одно дело – она изредка заходила к тете Оле, когда приезжала, а сейчас – днем и ночью. Соседи по квартире, не то что в их домишке, где ее знали с рожденья, почти не замечали Женю, односложно что-нибудь говорили, если без этого не обойтись.

Второй фасад этого нелепого дома, над ними было еще два этажа, напоминавший красное пьяное лицо, выходил в маленький дворик на Пятницкую, где на углу громоздилось здание Первой Образцовой типографии. Из кухни она сбега́ла несколько маршей с помойным ведром, но как-то открыла парадную дверь, с Ордынки, взбежала на четвертый этаж, и у нее закружилась голова. Она даже отскочила от стрельчатого окна, так неудержимо ее влекло броситься вниз. «Все равно, говорят, скоро будет Третья мировая война, отец велеречиво сказал: “Американцы хотят захватить нашу страну, но мы дадим отпор”. Как так, если у них атомная бомба? Разбомбят всё: и типографию, и Кремль, сосчитать до трех не успеем. Лучше уж сразу – вниз головой. Потому что она никому не нужна, ни в школе, ни здесь. Тамара гложет по пустякам, все ей не так, отец как неродной. Вот возьму и выброшусь, докажу им». Правда, Женя не знала, что она докажет. О бабушке она не подумала, какое это для нее будет жуткое непоправимое горе, она просто не переживет. Бабушка стала ей докучать. «Я и так болтаюсь между небом и землей», – пришло в голову, но тут же она представила, как на асфальте валяются ее вывалившиеся окровавленные мозги, а она лежит и понимает, что ей никто уже не поможет.

Несколько раз Женя входила в парадный подъезд, оглядывалась по сторонам, как затравленный зверек, нет ли кого, и взбегала на четвертый этаж, даже распахивала окно, из которого веяло колючим морозом, но совладала с собой, сообразила, что это не игра, что-то удерживало ее. А вскоре нелепое страшное желание и вовсе прошло.

Хорошую школу не удалось найти, хотя у Жени были вполне приличные отметки. Заканчивалось первое полугодие, она поступила в семилетку; в классе было много второгодниц, на них трещала школьная форма, на толстых девахах, на два, и даже на три года старше ее. Ясно было, что дальше учиться они не пойдут, семь классов бы одолеть. Женя слышала их разговоры о мальчишках, а то и взрослых мужчинах, ей становилось не по себе, нарастала неприязнь. Преподаватели, правда не все, учили шаляй-валяй, не напрягались. По утрам, до уроков, всех учеников, от мала до велика, выстраивали на линейку в школьном коридоре, проверяли чистоту воротничков и манжет под нарукавниками, а младшеклассницам – заглядывали в уши. «Я бы им заглянула! – мрачно думала Женя, – только бы заболеть, пропустить хоть недельку». Но на здоровье, благодаря бабушкиным стараньям, не приходилось жаловаться. Классная руководительница Зинаида Сергеевна, женщина лет сорока пяти, с крашенными красным стрептоцидом волосами, завитыми щипцами, вела географию. Ее водянистые глаза под выщипанными бровями, скользили, как указка, поверх голов, ничего интересного сообщить своим ученицам она не могла или не хотела, и Женя путала Гренландию с Исландией. Пухленькая англичанка, с мелким перманентом, как только кончался урок доставала металлическую пудреницу и яркую помаду, видимо, подкрашиваться в учительской она считала неприличным. Женя переживала, что у нее без дополнительных занятий снова будет хромать английский, но училка плавала сама, Женя подумала и не стала спрашивать, почему они на уроках совсем не говорят на языке? Та бы только рукой махнула: «А ты бы нашему завучу задала вопрос. Ведь указание было как бы полугласное, но вполне определенное: читать и переводить со словарем и никакого разговорного. Ишь, чего захотели!» Наталья Вениаминовна Цаплина, совсем пожилая, стриженная в кружок и очень строгая, преподавала литературу. Это она в шестом классе, когда Женина соседка по парте Слюнкова вышла отвечать и забарабанила: «В стихотворении “На смерть поэта” Лермонтов показал загнивание высшего общества… А вы, наперсники разврата», – хотела с тем же пафосом продолжить, но Наталья Вениаминовна резко оборвала ее: «Показывать можно нижнюю юбку. Где же русский, могучий?» Класс глупо заржал.

Скучно и безутешно было бы Жене учиться в семилетке, если бы не Мария Ивановна Королева, математичка. Высокая, лет тридцати пяти, с коком волос, с открытым скуластым лицом, на котором вольготно помещался крупный нос, она любила свой предмет и старалась внушить эту любовь нерадивым ученицам. В алгебре с геометрией не все понятно, зато честно, не надо клепать на Чацкого, что он ненавидел светское общество за крепостничество, а Пугачев был предшественником декабристов, математика и в советской школе – наука правдивая и точная. Связывала Женю с Марией Ивановной и одна маленькая общая тайна: как-то повстречав ее в морозных рассветных сумерках по дороге в школу, Женя теперь нарочно выходила чуть раньше и дожидалась ее на углу Большой Ордынки. Мария Ивановна жила в Кадашах. Кристаллы снега сверкали на ее кубанке и козликовой шубке. И сейчас, на пустыре, стряхивая изморозь с задубевшей куртки, углубляясь во тьму, Женя словно видела в отдалении полусказочный силуэт из своего отрочества. Сначала Мария Ивановна думала, что их встречи случайность, но потом все поняла и, широко улыбаясь, приобняв Женю, переходила с ней улицу. Говорили о пустяках, но Женя млела от счастья. На подходе к школе Мария Ивановна снимала руку в красной вязаной перчатке с ее плеча, и дальше, в течение дня, соблюдала дистанцию, но… завтра Женя, подняв воротник шубейки, снова ждала ее на углу ради доброй улыбки и нескольких ободряющих слов и всерьез расстраивалась, когда вдали не появлялась высокая стройная фигура; значит, сегодня у Марии Ивановны были уроки во вторую смену. В открытую дверь Женя исподволь наблюдала особую жизнь учительской, видела, как Мария Ивановна в плиссированной юбке сидит на стуле и курит папиросу. Она знала, что у нее муж военный и маленький сын, но, конечно, не решалась расспросить о них. Женя из кожи лезла, чтоб первой решить задачку, заработать пятерку – ее любовь граничила с обожанием, и, разумеется, она ничего не говорила об этом ревнивой бабушке, которая не могла нарадоваться ее успехам.