Пекин стоял на ушах от водоносов у Шичахая до старух в самых глухих хутунах, кругом празднество, повыходили горожане, поприезжали с прилегающих селений, народа — тьма, персику негде упасть. Тянулись человечьи ручьи по улочкам, как муравьи по тропам муравейника. Кругом на дверях пучки полыни с аиром, якобы от злых духов и дурного поветрия. Из труб валил пар от варки цзунцзы, над лавками развевались связки ярких шёлковых лент. Пекинские райончики захлёбывались людьми. Торговцы сшибали барыши с самого рассвета, да драли втридорога, и ведь никто не торговался всерьёз, мол праздник, грех скупиться!

— Аир, аир свежий! Повесь на дверь, и болезнь обойдёт стороной!

— Цзунцзы! Сладкие и солёные!

— Мне сладких пару штук!

— Бери десяток, хозяйка, дети спасибо скажут!

— А давайте!

— А ну, посторонись, почтенные, лодку несут, лодку!

На плечах десятка потных китайских молодцев, проплывала драконья голова, явно свежевыкрашенная, вон как блестит в лучах солнца! С алой пастью и зелёной гривой, выпученными золотыми глазами! Мальчишки бежали следом стаей, визжа от восторга. У лотка с засахаренным боярышником толкались двое стариков.

— Я тебе говорю, в наши годы лодки были быстрее. И гребцы были гребцы, а не вот это вот.

— В наши годы, почтенный Ма, мы и сами были быстрее. А лодки те же, хе-хе.

— Тьфу на тебя! Не дашь спокойно поворчать в праздник!

— Поворчишь после гонки. Проиграет твоя улица Лотосов — наворчишься на год вперёд.

— Да ну тебя!

Поодаль молодая мать тащила за руку упирающегося пацана-пятилетку, ревущего во весь ор, ведь хотел и боярышник, и цзунцзы, и на лодку, и на ручки — прям всё сразу и немедля.

— Не реви, иначе не вырастишь.

— П-ПРАВДА⁈

— Конечно. Дедушка наш видел какой маленький? Плакал в детстве много!

— НЕ БУДУ БОЛЬШЕ!

Через дорогу две девицы у лавки с лентами выбирали шёлк:

— А он мне и говорит: приходи на гонки, я буду грести во второй лодке. А я ему: больно надо на тебя смотреть, ты в прошлом году в воду свалился.

— И не пойдёшь? — приподняла брови подружка.

— Пойду конечно! С самого утра прихорашиваюсь…

Над всем праздничным городом зазвучали барабаны, а значит — гонки вот-вот начнутся!

К берегу Шичахая стянулись тысячи китайцев. Облепили набережную в десятки рядов, залезли даже на деревья и крыши прибрежных чайных! Ребятня забрались на каменных тигров у пристани и сидели верхом, болтая ногами над водой. У наплавного помоста выстроились драконьи лодки. Длиннющие, узкие, по два десятка гребцов в каждой, с барабанщиком на носу и рулевым на корме. Кругом уже стоял народный рёв, в коем тонули и барабаны, и команды распорядителей.

В стороне от давки, при чём откуда было видно всё как на ладони, стояли шестеро японок.

— Вон та, синяя, это команда Северного Канала, — деловито сообщила Аки, которая успела выпытать у соседей всю турнирную подоплёку. — Фавориты. Третий год подряд побеждают. А зелёная с потёртым драконом — улица Лотосов, вечные неудачники. У них в этом году ещё и с гребцом что-то не то.

— Болеем за неудачников, — пробубнила Шизука, посасывая за щекой карамельного дракошку на палочке. — Всегда поддерживаю тех, кому не везёт. Кто б меня только поддержал.

Норико грызла арахис и смотрела на воду без выражения. Аки считала лодки. Мэй стояла позади всех и смотрела не на лодки, а мимо, на пёструю счастливую толпу. Юкка никуда конкретно не смотрела, а ненароком прочёсывала весь берег, народ. Искала во всём этом людском море кое-кого, с характером, и сама же на себя за это злилась.

— Перестань, — тихо сказала ей Каэдэ, не поворачивая головы — единственная кто заметила. — Ты обшарила берег трижды. Его здесь нет, а если бы и был, мы уезжаем завтра. Смотри гонку. И забудь.

Юкка угрюмо выдохнула и заставила себя перевести взгляд к помосту, где распорядитель поднял красный флаг, а толпа зрителей разом затаили дыхание.

Флаг резанул воздух.

— МАРШ!!!

Забили барабаны бешеным ритмом, вёсла разом вспороли воду, лодки прыгнули вперёд, и берег взорвался ором.

— ВПЕРЁД, ЛОТОСЫ!!!

— СЕВЕРНЫЙ КАНАЛ!!! СЕВЕРНЫЙ КАНАЛ!!!

Драконьи морды рванули наперегонки, расшвыривая брызги! Барабанщики на носах колотили во всю дурь, что, казалось, проломят днища! Гребцы орали, тужась, выкладывались на всю! Северный Канал с первых же гребков вырвался вперёд.

— Дава-ай, зелёные!!! — заорала Шизука, видя, как неудачники вновь проигрывают. — Лотосы, гребите быстрей! Норико, чего стоишь, ори! За неудачников надо орать громко, им больше неоткуда силы взять!

И флегматичная, молчаливая Норико вдруг отложила арахис и заорала.

— Впрягайтесь, бестолочи!!!

И Аки заорала.

И даже Мэй, не сводя глаз с зелёной лодки, безнадёжно отстававшей от синей, очень тихо сказала:

— Ну давайте же… не сдавайтесь.

Только две японки не кричали.

Каэдэ, что смотрела на это всё и думала о своём.

И Юкка. Ведь не удержалась и снова обшаривала взглядом толпу. Что если он тоже здесь? Где-то рядом… И тут, она заметила. Не его конечно, за спинами зрителей, у большой улицы набережной против общего течения весёлой толпы, двигалась делегация, расталкивая гуляющих беззлобно, по профессиональному. Китайская стража, при полном параде, с оголёнными алебардами, целая колонна, и что-то выкрикивала зевакам, дабы посторонились. До Юкки долетели обрывки, в коих чётко слышалось одно и то же слово.

— Казнь… — разобрала она.

Рядом пробегал возбуждённый горожанин, крича новость своим:

— На площади! В полдень! Казнь! Сразу троих! Говорят, большие шишки! А я вам говорил, что она будет как и каждый год!

— Вот те на те! Надо было спозаранку места занимать! Там же наверняка уже не протолкнёшься!

— То то и оно!

Для китайцев — казнь была неотъемлемой частью празднества Дуаньу. Не только очищались от злых духов, но и людей…

* * *

В это же время, в совсем другом конце города, куда более злачном, где улицы пышнее, дома выше, а ограды глуше, в богатой, зашторенной шёлковыми занавесями спальне беспробудно спала пьяная госпожа Юй. Напилась после игорного дома, дабы расслабиться, но, как это частенько бывает, капельку переборщила. Хотя именно поэтому спалось ей сейчас ну просто превосходно! Разлеглась в халате поперёк шикарной постели, рука свисла, рядом валялась сброшенная шляпа, лишённая достоинства, точнее — подвески. Плохой злодей сорвал её! Негодяй! Разбил сердце бедной Юй! На тумбе у изголовья стояла недопитая чарка и перевёрнутый кувшин.

Входная дверь приоткрылась, в щель просунулась Сянь Ню, успевшая уже и умыться и переодеться и вернуть себе всю собранность помощницы. Сянь оглядела, скажем так, поле боя и тихонько кашлянула.

— Кхе-кхе.

Сопение не прервалось.

Сянь подошла. Кашлянула громче.

— КХЕ-КХЕ!

Ничего. ЭТО НЕ РАБОТАЕТ! БУДЬ УВЕРЕННЕЙ СЯНЬ!

Тогда она прокряхтела в кулачок и произнесла:

— Госпожа, пора вставать.

Свисавшая рука Юй дёрнулась с недовольством, как отгоняя муху.

— Госпожа, — сказала Сянь Ню громче, — простите, но пора вставать. До полудня остался час. Вам надо быть на площади. Вы не забыли?

Донеслось длинное мучительное мычание:

— М-м-м-ннне-е-ет… Сянь. Уйди. Меня нет. Я умерла ночью. От бесчестья. Но всем скажи, что то была достойная смерть… и задёрни занавеску, в этом мире слишком, мать его, светло…

— Госпожа, я приготовила отвар.

— Не поможет мне твой отвар, — слышалось бормотанье из кучи подушек, — душе он не поможет. Меня раздели до нитки. Какой-то мальчишка. Я проиграла твои туфли, Сянь! ТУФЛИ СВОЕЙ ПОМОЩНИЦЫ! Ах… Насколько же низко я пала…

— Туфли он же вернул, госпожа, — деликатно напомнила Ню.

— ВОТ ИМЕННО! — Юй наконец показалась из горы подушек, тушь комочками, помада смазана, волосы — отдельная песня. — Обыграл — и пощадил! Да это унизительнее любого проигрыша! Меня в жизни так не унижа… — Она осеклась. Села. Прищурилась из-за света как вампирша после запоя. А затем распахнула глаза. — Сянь Ню. Что ты сейчас сказала.

— Что он вернул туфли, госпожа.

— Нет. До этого. Про полдень.

— До полудня остался час, госпожа. — Сянь Ню сделала на всякий случай шаг назад. — И что Вам надлежит быть на площади. Вы сами велели напомнить.

Юй смотрела на неё абсолютно пустым, ничего не выражающим взглядом, а затем взорвалась, забыв про все обиды на придурошного Сань Сана, проигрыш и похмелье!

— ЧАС⁈ ТЫ СКАЗАЛА — ЧАС⁈ Сянь Ню, дрянь ты этакая, почему не разбудила раньше⁈ Почему за ОДИН час⁈

— Госпожа, я будила! С рассвета три раза заходила! Вы кинули в меня тапком и сказали, что умерли от бесчестья!

— Мало ли что я говорю, когда сплю! Ты обязана была меня поднять, даже если бы я кидалась мебелью! — Юй уже металась по комнате, хватая то одно, то другое. — Воду! Горячую! Платье парадное, живее-живее! Где мои шпильки⁈ Где нефритовый гребень⁈ Нужно вымыться, причесаться, наложить лицо, переодеться и ещё доехать через весь праздничный город, забитый народом за ОДИН ЧАС⁈ ДА ЭТО НЕВОЗМОЖНО! Небеса, за что⁈

— Всё уже подготовлено, госпожа, и Ваш наряд и купель. — произнесла деловито Сянь Ню, поправив локон волос.

Юй остановилась и выдохнула:

— Вот за это я тебя и люблю, милая Сянь. — и тут же вспомнила о кое-ком другом, — а вот кое-кого просто не выношу! Всё из-за него! Я бы не напилась так! Аррррх, как же бесит! Я ему ещё припомню! И за подвеску и за сегодня!

— Госпожа, Лусандл просто выиграл в карты. Всё происходящее никак не связано с ним, и Ваша любовь к вину тоже.

Юй приподняла бровь и сделала ОЧЕНЬ важное лицо:

— Ох, маленькая моя Сянь, все события в мире связаны, — она спустила трусы и швырнула их ножкой на кровать, — просто не всем хватает осознанности это разглядеть. Тащи всё! Живо!

— СЛУШАЮСЬ! — Ню вылетела из двери вся смущённая, нечасто ей удаётся увидеть госпожу голой… зрелище, достойное Китая! Нефритовая Богиня во плоти! И наливная белоснежная грудь с малиновыми сосками и длинные ноги с фигуристыми бёдрами, а какой нетронутый цветок, аккуратно остриженный фасад, так и ждёт, когда же объявится достойный хозяин и будет там править, как во дворце.

Сама Юй на миг замерла перед зеркалом. Взглянула на своё лицо. И там было на что посмотреть. Изящные скулы, острый носик, тонкий точённый подбородок. Чтобы увидеть такое лицо в Китае стояли бы в очереди годами, в этом она не соврала вчера.

Но мальчишка отказался.

— Дурак, — хмыкнула Юй. — Даже не понял, что упустил.

И умчалась мыться, поскольку надо спешить на площадь!

* * *

Казнь на Дуаньу была обычной частью праздника, как гоночные лодки, закуски цзунцзы и полынь на дверях. Никто уже и не помнил, когда именно так повелось, просто принимали, как должное. В день, когда гонят с рек злых духов, Китай заодно очищал себя и от духов земных — воров, изменников, убийц, казнокрадов и прочей скверны, накопившейся за год. Считалось, что казнь в праздник благая, ибо уходящая на тот свет нечисть уносит с собой и хворь, и неурожай, и порчу, оттого огромная нечеловечески площадь Небесного Спокойствия, вмещающая сотни тысяч, в этот день никогда не пустовала. Народ валил на неё более чем охотно, очиститься, ну и просто поглазеть как прикончат очередного соплеменника.

Сегодняшний Дуаньу превзошёл ожидания властей, так как площадь была битком с утра. Все хотели занять лучшие места.

В центре площади воздвигли высоченный помост. Что именно ждёт приговорённых — петля, плаха или что похуже, пока было не разглядеть: помост завесили алыми полотнами, и до срока увидеть не дозволялось. Что лишь подогревало толпу. Можно сказать, в этом и состояла вся соль праздничной казни, её, если угодно, перчинка, ведь даже имена приговорённых держали в тайне до последнего. Ни глашатаи, ни указы, ни базарные слухи не называли их заранее. Таков был обычай, и обычай мудрый. Назови имена загодя — и половина города не придёт: ну казнят и казнят какого-то конокрада, эка невидаль. А вот когда не знаешь, кого выведут, тут уж приходи и смотри сам, гадай, спорь, бейся об заклад. Казнь оставалась единственным представлением в Поднебесной, где публика до самого конца не знала действующих лиц. И публика это обожала.

— Говорю тебе, торговца солью будут казнить. Того, с восточного рынка, как там его… запамятовал. Он её разбавлял, вот и погорел.

— За соль не казнят, дядя. Палкой отхлабучат, да в ссылку. А тут — что-то покрупнее.

— А я слыхал — главаря банды. Поймали наконец мерзавцев с южной дороги, что купцов резали. Вот их главаря и…

— Какие банды в праздник! Их по будням рубят, кто на них в Дуаньу место тратить будет⁈ Нет, голову даю — кто-то из больших будет! Из чиновных! Уж больно помост нарядный!

— Тише ты про чиновных. За «чиновных» самому недолго под плаху.

— А я что? Я ничего и не говорил, тебе послышалось, братец, ха!

Старуха, торговавшая прям тут же варёными бобами, со всем своим авторитетом вклинилась:

— Я на этой площади шестьдесят лет казни смотрю. И вот вам моё слово, молодёжь, чем выше виновный, тем ярче ткани на помосте. Гляньте, какой нынче… алый. — Она пожевала губами. — Большой кто-то будет. Ох, большой. Берите бобы, почтенные, бобы под хорошую казнь — первое дело.

Бобы брали. Вкусные, зараза. И спорили дальше. Заключали пари — кого казнят, ругались, даже морды били, но самых рьяных быстро разнимали. Одни уже пристраивали детей на плечи, чтоб те видели лучше, другие, протискиваясь, занимали места поближе.

Сбоку от помоста, отгороженная от черни цепью гвардейцев, нависая над площадью, располагалась крытая ложа для именитых граждан. Изысканная, с алым навесом, рядами кресел, обитыми красным бархатом. На столь торжественную казнь полагалось являться не только простонародью, но и знати, ибо смотреть, как вершится высшая справедливость дело не зазорное, напротив — почётное и верноподданное. А ежели уж не пришёл, то не злые духи ли в тебе?

Вот высокопоставленные чины и съезжались.

Прибыл, обмахиваясь веером, толстый чиновник в лиловом халате с поясом высокого ранга финансового ведомства. За ним семенил секретарь с ларцом. Чиновник с опаской оглядел помост, оценил алый кровавый занавес, крякнул и уселся в кресло.

— Не знаете, почтенный, кого нынче? — спросил он соседа, сухопарого генерала.

— Не знаю и Вам не положено, — ответил тот, не поворачивая головы. — Узнаем, когда выведут. Как все.

— Да-да, разумеется, обычай… — Чиновник пожевал губами. — И всё же занятно. Помост-то нарядный.

Генерал не ответил, ведь был из тех старых вояк, что казни не любят, считают их делом палачей, а не воинским, но являются по долгу службы.

Прибыли двое молодых высших аристократов. Надушенные, в шелках, украшениях.

— Ставлю тысячу серебра, что один из троих — военный.

— Принято, братец. Тогда я тысячу, что все трое статские. — ответил второй и улыбнулся, — и на чтобы потратить выигрыш…

— Пф. Уже думаешь куда пристроить хвост неубитого тигра, брат? — возмутился первый.

— Так тут же всё очевидно, — хмыкнул второй и поднял палец, — в праздник военных не казнят, дурная примета для армии. Так что, считай, я победил.

— Вот же… есть в твоих словах доля правды, — сконфузился первый.

В дальнем краю ложи, отдельно от прочих, без свиты и болтовни, сидели двое мужчин, завидя которых все чиновники мигом притихли. Представители Высшего Совета. Один — пожилой, грузный, сбитый как старый камень, с жестоким старческим лицом как у судьи, привыкшим выносить приговоры. Второй выглядел помоложе, весь из себя поджарый, но с холодными глазами. Они не гадали, кого казнят. Изредка переговаривались о чём-то вполголоса, поглядывая на помост.

— Совет прислал наблюдателей? — шепнул чиновник-толстяк секретарю. — Двоих сразу… В обычную казнь их не присылают. Значит…

— Значит, лучше не гадать вслух, господин, — шёпотом закончил секретарь.

Толстяк согласно умолк и принялся обмахиваться веером с удвоенным усердием.

…

Японки подошли к площади со стороны набережной, влившись в людской поток, и встали, как всегда, чуть на отшибе, но и чтобы было всё видно.

— Не понимаю, — пробормотала Аки, оглядывая радостную гомонящую толпу китайцев, жующих бобы. — Они пришли смотреть, как убивают. С детьми. И едой. Как на праздник.

— Для них это и есть праздник, — отозвалась Норико.

— У нас не так, — хмурилась Аки.

— У каждого свои обычаи, — хмыкнула Каэдэ. — Для Поднебесной казнь выставляют напоказ, как сейчас на площади, как урок и как зрелище, говоря — смотрите, вот что бывает с теми, кто преступил. У нас — напротив.

Аки поддакнула.

И это была правда. В Японии смерть провинившегося была делом тихим, внутренним, даже в некоторой мере интимным — виноватому давали вакидзаси и время, больше ничего. Он уходил сам, без ора толпы и прилюдного помоста, сохранив единственное, что оставалось — лицо. Там стыд смывали кровью наедине. Собственными руками. Было ли это лучше или хуже — неважно. Просто иначе. Иной народ, земля и смерть.

— Зачем мы вообще сюда пришли… — проворчала Шизука, — как-то жутко даже. Одно дело гонки, а это…

— За тем же, за чем и все, — сказала Каэдэ, — посмотреть. Мы в чужой стране последний день. Завтра уедем и, может, никогда сюда не вернёмся. Так запомним её всякой, и весёлой у воды, и вот такой.

Куноити задумались каждая о своём. Наставница всегда знала, чем занять их умы, вот и сейчас подкинула мысль для философии.

Толпа вокруг всё густела и гудела. Туда-сюда сновали торговцы бобами и сладостями. Детвора визжали на отцовских плечах. Споры разгорались с новой силой, ведь оставались считанные минуты.

Ложа заполнялась и заполнялась, при чём такими гостями, что бывалые завсегдатаи казней настороженно переглядывались. Что происходит⁈ Почему столько высокопоставленных чинов здесь⁈ Прибыли старейшины сект, раскланялись друг другу, расселись по старшинству и косились на алый помост с тем же азартом, что и чернь внизу, только не позволяя тому проступить на лицах. Все сектантские склоки, застарелые обиды, неоплаченные счёты — всё это на сегодня пряталось под вежливые поклоны: казнь — дело государево, а пред ним все секты мирились хотя бы на час. Прибыл Лорд Чжан от имперской гвардии, в парадном чёрно-золотом мундире, прямой, как меч, коим и был всю свою жизнь. Чжан окинул суровым взором сокола площадь, отметил расстановку гвардейских цепей, остался ею недоволен, бросил короткое слово адъютанту, тот кивнул и ушёл выполнять указания, и только после этого Чжан сел. За ним в ложу вошли двое, от чего даже старейшины сект подобрались. Первым вошёл Лорд Пэн с горы Тысячи Туманов. Сухой и высокий, как длинный угорь, с белющей бородой, заплетённой в три косицы, и палкой из чёрного бамбука. Лорд Пэн настолько редко спускался с горы, что половина чиновников в ложе знали его лишь по описаниям, так что его появление здесь, среди суетного праздника, произвело фурор.

— Это же великий Пэн…

— Что за ужасающая аура…

— Он как гора…

— Если Великий Горный Тигр здесь, то боюсь представить, кого сегодня казнят…

Вторым был Лорд Сюй из Восточного Моря. Низенький, кругленький, как пельмешек, с загорелым старческим лицом, в синем шёлковом халате. Сюй жил на острове, куда не пускал ни единой живой души, и приплывал на материк раз в пять, а то и в шесть лет, по делам, которых не объяснял. Иными словами, его появление сегодня говорило ровно о том же, о чём и сошествие старика Пэна с горы.

— Лорд Сюй тоже здесь…

— Никогда не думал, что увижу его… ещё и сидеть будем в одной ложе, вот так жизнь…

— Он ещё более невероятен, чем говорят…

— Сколько ж в нём эфира… Или это из-за жары воздух вокруг так плывёт…

Чиновники и высшие аристократы перешёптывались. Пэн и Сюй кивнули друг другу, обменялись парочкой фраз, которых никто не расслышал, и сели порознь.

После них в ложу поднялась коалиция. Лорд Шэнь с лысой головой и натянутой улыбкой, мол ему плевать даже если ЭТО увидит весь Китай. За ним Лорд Бай с неизменно внимательными серыми глазами и щёголь Ся в вызывающем ярком зелёном халате с пурпурными драконами. Они вошли вальяжно, раскланялись с Пэном, Сюем и Чжаном, и заняли места в первом ряду.

Шэнь уселся удобнее, сложил руки на коленях и окинул площадь взглядом. Вот так народа собралось. Тысяч двести. Грандиозно. Впервые за много дней Шэнь чувствовал себя хорошо. Скоро всё закончится, он вернёт своё положение и будет наслаждаться жизнью.

Бай наклонился к нему и тихо проговорил:

— Пэн. Сюй. Чжан. Половина старейшин сект. Два наблюдателя от Совета. Шэнь, понимаешь, какой вес сегодня собран на площади?

— Понимаю, — так же тихо ответил тот, не переставая улыбаться. — Отчасти я и приложил руку к тому, чтобы всех их и собрать.

— Они знают, КОГО выведут?

— Догадываются. Но не знают наверняка, как и весь народ, пока не объявят, как положено, на помосте. — Шэнь улыбался и повёл подбородком в сторону Пэна и Сюя, — посмотрите как они спокойны, но ведь всё это напускное. Ладно. Давайте тоже сделаем вид, что мы не в курсе, ведь сегодня особенно хороший день. Многое встанет на свои места.

Ся, по другую руку, крутя шарик, усмехнулся:

— Знаете, почтенные, что я люблю в казнях? На них видно, кто чего стоил. Живого человека можно переоценить или недооценить, а вот у виновного — всё понятно, чего достиг или не достиг.

— Цинично, Лорд Ся, — заметил Бай.

— Зато честно, Лорд Бай. — Ся игриво подмигнул ему и уставился на алый помост с предвкушением.

Внизу, огибая заграждение ложи, сквозь толпу, как нарядная джонка рассекает грязную портовую воду, пробивалась женщина. Толпа расступалась перед ней сама, при этом ахая и охая от её красоты.

Это была Юй.

Час, отпущенный ей судьбой, она использовала по максимуму, выжав каждую секундочку. Надела идеальное сидящее на её божественном теле парадное платье винного шёлка, расшитое серебряными журавлями по подолу и рукавам. Длинные чёрные волосы собраны в изящную причёску и заколоты серебряными шпильками и конечно же нефритовым гребнем. У неё итак было белое лицо, но по традициям Китая ей наложили белую пудру, подвели брови и губы красками спелой вишни, от чего её лицо казалось и не человеческим вовсе, а точь у богини. Фарфоровая кукла с длиннющими ногами и слишком сочной грудью. Она была так красива, что мужчины в толпе забывали как дышать, а ещё забывали, что вообще-то пришли с жёнами! Глупцы, прекратите! Да что говорить, если женщины и те смотрели на Юй восхищенно, не смея даже завидовать!

— Богиня…

— Как же она прекрасна…

— Всё б отдал, только б её потрогать…

— Больной, что ли⁈ Ей бы потом пришлось отрезать руку, если б ты притронулся!

— Как она прекрасна…

— Госпожа Юй невероятна…

Сама же Юй при всей своей ослепительности была в бешенстве.

— Быстрее, Сянь Ню, — цедила она красными губёшками, не сбавляя шага и не теряя величественной осанки. — Ты ж видела, Император уже прибыл!

— Мы успеваем, госпожа, — пропыхтела сзади Сянь Ню. — Да и объявления ещё не было, помост закрыт, барабаны молчат. Вы по всем правилам вовремя. Просто так вышло что в обрез.

— В обрез, Сянь Ню, это вообще ни разу не вовремя, это почти позор, просто приодетый в удачу, не более. — Юй надменно вскинула подбородок, от чего народ вновь ахнул, ну что за высшая кровь! Сама Юй, ни на кого не глядя, направилась к лестнице ложи, у которой уже вытянулись гвардейцы, естественно узнавшие богиню красоты ещё издалека. Они склонились, опустив взгляд, ибо не имели право смотреть ей в глаза, и пропустили её. Юй ступила на ступеньку и тихо выдохнула. Успела! Слава Небу. Можно расслабиться. Всё. Теперь выровнять дыхание, убрать с лица раздражение. И вот, в ложу поднялась уже совсем другая женщина. Спокойная, холодная, безупречная, перед которой кланялись, и в чьём присутствии подбирались даже Лорды.

Шэнь, заметив её появление, почтительно склонил голову. Он всегда её хотел, но увы, Юй была неприступна. Пэн и Сюй ответили на её поклон сдержанно, как и Чжан с остальными. Они уважали её, но не были друзьями или даже союзниками. В Китае, вообще, не всё так просто. У каждого Лорда свои интересы, и если им кто-то мешает…

Чиновники же и аристократы с благоговением раскланивались перед Юй. Кто бледнел при виде такой красоты, кто багровел, так шустро обмахиваясь веерами, что вот-вот взлетят или сдуют брови.

Госпожа Юй опустилась в приготовленное для неё кресло, одно из лучших в ложе, расправила винные шелка, сложила на подлокотники белые руки и устремила томный взгляд на помост, также не зная, кого сегодня казнят.

Забарабанили барабаны.

Торжественно свесили полотна драконов по единственно свободному проходу среди моря людей. Стражники выпрямились смирно. И прокричал глашатай:

— Его Императорское Величество! Сын Неба! С Императрицей Поднебесной и принцессой Лянь!

И площадь рухнула на колени.

Волной, как падает трава под ветром. Первыми те, кто стоял у западных ворот площади, затем средние ряды, после передние, и вот, уперевшись лбами в серую брусчатку, замерли тысячи людей. А над площадью повисла оглушительная тишина, будто все перестали даже дышать. В ложе также поднялись и склонились.

Императора несли в открытом паланкине под жёлтым балдахином, как и подобает правителю Китая, ведь жёлтый цвет принадлежит только ему, как и земля и вода и вся империя. Сидя в паланкине, он смотрел прямо с отреченным лицом, будто все земные удовольствия и беды его никак не волнуют, а сам он и не человек вовсе. Так и положено Владыке, так его учили с раннего детства.

За императором, на положенном расстоянии, шла императрица в парадном, тяжёлом от золота одеянии. Бледная, с опущенными глазами. Рядом с ней, держась за материнское плечо чуть крепче, чем позволено дворцовым этикетом, шла юная девица в нежно-розовом платье и вплетёнными лотосами в причёске. Принцесса Лянь. Тонкая, как стебель. Красивая, расцветшая. Она старалась выглядеть безмятежно, но всё равно нет-нет да и что-то в ней вздрагивало. Нечто не просто тревожащее, а тихо сводящее с ума. Омерзение, боль и страх, в котором она тонет, не имея возможности выплыть. Она случайно увидела мать с Мордредом… Они в плену. На виду всего Китая, но не имеют сил выступить против. Ужас наяву.

Народ внизу, не поднимая голов, ликовал шёпотом. Сам Сын Неба явился к ним в праздник! Такого не было уже многие годы! Это же великая милость, сулящая удачу на весь грядущий год!

А затем в ложе возникло недоумение.

Ибо следом за императорской семьёй шёл чужой. Не как гость или слуга. Скорее, как хозяин, которому наскучило и теперь от скуки он изображает якобы этого самого гостя. Высокий блондин с длинным острым носом, опрятной бородой и усами. В безупречном синем сюртуке, белая рубашка под горло, вылизанные в прямом смысле ботинки со стальной подковкой.

— Его Светлейшество, приглашённый заморский гость, Лорд Мордред! — объявил глашатай.

Народ, осмелев, поднял головы, ведь на иноземцев глазеть не запрещалось, да и приглашён тот скорее как часть праздничного зрелища, показать масштаб мероприятия.

— Какой высокий…

— Такой светлый…

— И волосы золотые… как у ангелов…

— Красивый…

— Добрый, должно быть, раз сам Сын Неба его привечает…

Мордред поймал несколько народных улыбок и улыбнулся в ответ, наклонив голову. Площадь умилилась.

— Какой хороший человек!

— Может, он принц⁈

— Скорее — король!

В ложе отчего-то никто не умилился. Где это видано, чтобы гость объявлялся после Императора? Ну и полетят же головы у организаторов. Но точно ли это случайная ошибка? Или кто-то решил дискредитировать правителя? Старейшины сект, Лорды, генерал Чжан… все смотрели на Мордреда как на странного зверя, чьего запаха не могут разобрать: вроде человек как человек, улыбается, кланяется, но что-то в нём не так. Сколько лет он, по слухам, в Китае? И только сейчас решил показаться? Почему?

Шэнь уставился на него, ведь, как ни странно, не встречал того ни разу живьём, видел только на портрете, писаном европейской рукой, в одной очень закрытой папке и в очень закрытом приватном разговоре, после которого Шэнь несколько ночей не спал.

«Так вот каков ты, Мордред… англичанин, опрокинувший Британию. Безумец, вырезавший и Север и Юг. Что ж, будем знакомы… ты ещё больший психопат, чем я.»

Императорская семья заняла места. Мордред, поднявшийся с ними в ложу и всё ещё стоявший, наклонился к императору и с улыбкой сказал что-то на ухо. Со стороны выглядело даже трогательно, мол чужестранец делится с Владыкой каким-то любезным наблюдением. Сын Неба выслушал, не поворачивая головы, и едва-едва кивнул ответ, благосклонно, как и положено принимать слова гостя. Только сидевшая ближе всех императрица услышала, ЧТО именно гость сказал Владыке, и увидела, как у её супруга дёрнулась и застыла жила на шее. Мордред же довольно выпрямился, благодушно оглядел площадь, помост, и опустился в кресло сразу за императорским, как подобает скромному гостю, не желающему затмевать хозяина. Само смирение и учтивость.

Принцесса Лянь, усаженная по другую руку от матери, смотрела в точку, не оборачиваясь к гостю, при чём так старательно, что некоторые в ложе это заметили. Девичьи пальцы вжались в розовый шёлк у коленок. Да как Мордред смеет говорить такое… Он — дьявол. Бессердечный изверг. Чёрт в человечьем обличии. Мать накрыла её руку своей ладонью, и тихонько надавила, что значило: не показывай эмоций. Дыши и смотри вперёд. Лянь поняла. Она вообще многое понимала. Например, что её отец — самый несчастный китаец всего Китая.

Вдарил большой барабан.

Ещё раз. И ещё. Гомонившая многотысячная толпа стихла. Всё. Начинается. На помосте четверо в чёрных одеяниях потянули за шнуры, и алые завесы опали.

Народ увидел тройку топоров на стойках, а это значит сегодня будут рубить головы. Более того, сам помост был оборудован обстоятельно, по-государеву, из дорогущего дерева, с резьбой в виде тигров и драконов, что само по себе невиданная редкость. Очевидно, рубить будут не наспех, для галочки, а вершить церемонию.

— Ох, чует моё сердечко, нас ждёт драма, — сглотнула Шизука.

— И не говори, — поддакнула Аки.

— А я думала будут вешать… — расстроилась Норико.

— Господь Всемогущий… Норико, ты такая жестокая! — пробубнила Шизука.

— Просто не видела вешанье ни разу, а головы и сама рубила, интересно только первые секунды три, когда кровь фонтаном и падает тело, потом скучновато, — пожала та плечами.

— Пф, — фыркнула уже Аки. — Любишь растягивать удовольствие значит?

— А кто не любит? — искренне удивилась Норико.

Каэдэ с Юккой и Мэй молчали, глядя на помост, куда как раз поднялся распорядитель казни — в синем чиновном халате и набитой на том нагрудной нашивкой судебного ведомства. Он развернул свиток, выждал, пока стихнет последний шепоток, и заговорил громкой поставленной речью, усиленной эфиром.

— Народ Поднебесной! В сей светлый день Дуаньу, когда мы гоним с рек и из сердец наших всякую нечисть, по установлению предков и по воле Сына Неба, да живёт он десять тысяч лет, творим мы и иное очищение. Очищение земное. Ибо как река несёт к морю и чистую воду и муть, так и держава за год накапливает в себе скверну — измену, мздоимство, пролитую безвинно кровь. И как в праздник очищаем мы воду, так очищаем и державу, предавая скверну казни перед лицом неба и народа, дабы ушла она с уходящими и не отравляла года грядущего!

Он перевёл дыхание. Толпа внимала, не дыша.

— Ныне пред вами трое. Вины их будут оглашены поочерёдно, в порядке убывания тяжести. Первым взойдёт виновный в наименьшем из трёх злодеяний. Вторым — в среднем. Третьим, виновный в наитягчайшем. Сделано так от века к веку, дабы народ Поднебесной услышал и запомнил каждое имя и каждую вину, и чтобы тяжелейшее злодеяние осталось в памяти последним, как остаётся в чаше самый горький глоток. — и опустил свиток. — Ведите осуждённых!

Примечание: следующая глава будет большой)