Тренировочный зал гудел от хлёстких ударов и шарканья подошв по граниту. Моим сегодняшним противником был мальчишка на пару лет старше — жилистый, крепкий, с уже начинавшим грубеть лицом. В его руках затупленный палаш ходил ровно, без промахов.

Мы кружили, обмениваясь короткими, сухими выпадами. Железо глухо сталкивалось, выбивая из суставов пальцев мелкую, нудную дрожь.

Но я почти не смотрел на его оружие. Я видел, как в груди этого парня лениво ворочается рваная чёрная воронка. Пустота стягивала к себе остатки тепла из воздуха, заставляя его дышать с хрипом, а движения становились рваными и злыми. Я ловил ритм этого водоворота, заранее зная, куда он ударит в следующий миг. Остриё его палаша свистнуло у моего левого уха, но я уже ушёл в сторону, легко скользнув взглядом куда-то сквозь его плечо, чтобы не заболели глаза.

— Да не смотри ты сквозь меня, недоносок! — зло сплюнул парень, утирая пот со лба и снова вскидывая оружие. — В лицо смотри! Или на клинок!

Я промолчал.

И вдруг по залу пронёсся едва уловимый, но до боли знакомый импульс. Воздух у входа на секунду сделался плотным, пахнущим грозовым озоном. Дымка моего соперника испуганно натянулась, резонируя с кем-то куда более сильным.

Над тренировочной площадкой, у перил верхнего яруса, стоял Киллиан. Звать «дядей» я его уже не мог, он занимал почётное место в Совете.

Отец Даниэллы был в простой тёмной куртке, но его присутствие мгновенно подчинило себе всё пространство зала. Он наблюдал за мной, опершись на перила, и слегка подался вперёд, а я почувствовал, как этот тяжёлый, немигающий взгляд буквально прижимает меня к полу.

Я замер на долю секунды, пропустив из-за этого лёгкий тычок палашом в плечо. Железо больно мазнуло, но я даже не поморщился. Я кожей ощущал, как Киллиан провожает взглядом каждое моё движение. Он видел, что я не просто уклоняюсь от ударов? Видел, как мой взор раз за разом проваливается куда-то вглубь, за пределы человеческой плоти? Только не это.

Спарринг закончился быстро. Оставшееся время тренировки я провёл как в тумане, то и дело натыкаясь на глухие блоки соперника. Киллиан ушёл с галереи так же бесшумно, как и появился, но ощущение его проницательного взгляда всё ещё жгло между лопаток.

Когда остальные покинули зал, шумно переговариваясь и унося тренировочное оружие, у дверей вырос один из Жнецов гарнизона.

— Лео, зайди в малый кабинет западного крыла, — коротко бросил он.

Я сглотнул вязкую слюну, вытер ладони о штаны и молча кивнул. Сердце заколотилось с удвоенной силой. Киллиан — единственный, кто понимает истинную суть всего. Если он заметил мою странность, отпираться будет бесполезно.

Кабинет встретил меня полумраком и тихим, мерным тиканьем напольных часов. На рабочем столе горела одинокая лампа, выхватывая аккуратные стопки чертежей и документов. Мужчина стоял у высокого окна, заложив руки за спину. Сквозь его человеческую оболочку я, как и всегда, отчётливо видел колоссальное скопление янтарной силы.

— Садись, — не оборачиваясь, тихо произнёс он.

Я не сел. Я остановился в паре шагов от стола, выпрямив спину, как учил Каин.

— Вы хотели видеть меня?

Киллиан медленно повернулся. Он слегка прищурился, разглядывая меня, точно пытался разгадать сложную, не поддающуюся логике загадку. На его лице на миг отразилось чистое человеческое замешательство. Вот и всё...

— Я наблюдал за тобой сегодня, — он подошёл ближе, и шлейф грозового озона стал гуще. — Жнецы бьются яростно, они опираются на Пустоту и отточенные рефлексы. Но ты... ты двигался иначе. Ты уклонялся от ударов до того, как твой противник успевал замахнуться. И твои глаза... Ты смотрел сквозь его грудь.

Я замер, боясь выдать себя даже вздохом.

— Скажи мне правду, — мягко, но не терпящим возражений тоном попросил он, заглядывая мне прямо в лицо. — Что именно ты видишь, когда смотришь на людей?

Скрывать это дальше перед человеком, который хочет фактически переписать природу Жнецов, было глупо. Я крепче сжал кулаки, заставив себя не отводить взгляд.

— Я вижу... Я вижу рваные чёрные дыры в груди у Жнецов и сияние у людей. И дымку. Везде.

Мы оба замерли, и стало слышно, как за окном крупные капли дождя разбиваются о каменный карниз.

Киллиан резко подался вперёд, заметно напрягшись. Он шумно выдохнул, и лицо его на мгновение стало совсем бледным.

— Ты видишь души и ауры?.. — спросил он с подлинным потрясением и опустился на край стола, не сводя с меня ошеломлённого взгляда. — Но почему?..

Мужчина замолчал, словно примеряя мои слова к чему-то, что давно не давало ему покоя, и шумно сглотнул. Ауры... Так вот как это называется.

— Погоди. Ты понял, что именно носишь в себе?

— Да. Я видел, — тихо ответил я, робко кивнув. — Мама говорит, что мы демоны, спасённые Богом Смерти. Но моя... Душа... Она другая.

Киллиан слушал меня, и его привычная строгость окончательно сползла, уступая место благоговейному удивлению. Он медленно выпрямился и сделал два шага ко мне.

— Позволь мне взглянуть, — негромко произнёс он, и в его руке, протянутой ко мне, слабо заструился янтарный туман. — Не бойся.

Я заставил себя стоять смирно, хотя подсознательный страх перед ним вынудил меня сжаться. Киллиан не стал грубо пробивать мою душу. Он действовал невероятно тонко: коснулся моей груди лишь кончиками пальцев.

Глубоко внутри я почувствовал, как слой за слоем раздвигается чернильная тьма Пустоты.

Я уловил, как отец Даниэллы замер, его дыхание перехватило, а в янтарном сиянии проскочила дикая, хаотичная искра. Он отдёрнул руку, и янтарный туман мгновенно растаял в воздухе.

— Ты не полноценный Жнец... — шёпотом, почти лишившись голоса, произнёс он. — Твоя душа... не перевёрнута. Это скрывает Пустота.

— Не перевёрнута? — непонимающе спросил я.

Киллиан лихорадочно заходил по кабинету, сжимая и разжимая кулаки. На его лбу прорезалась глубокая складка.

— Никто не должен об этом знать. — Он резко остановился передо мной и положил руку мне на плечо, заглядывая в глаза с суровой, взрослой серьёзностью. — Жнецы видят мир только через призму долга. Пообещай. Я научу тебя, как с этим совладать.

— О... обещаю? — неуверенно ответил я, не понимая, что всё это значит.

Киллиан глубоко вздохнул, и на его лицо вернулась прежняя уверенность, замешанная на каком-то отчаянном, упрямом вдохновении.