Кричала женщина.

Крик ее вспугнутой птицей пронесся над дзайбан-бугё — загородным ведомством по контролю за деятельностью королевства Рюкю, учрежденным от имени княжества Сацума. Сказать по правде, он никого не разбудил, а если и разбудил, то не взволновал. Кричали в доме, где жил Симадзу Мунэнобу, младший сын князя, а в его покоях женщины кричали по ночам не в первый и, можно быть уверенным, не в последний раз.

Дело молодое, пылкое.

Городское ведомство — то, что располагалось в одном из четырех районов Наха, близ порта в Нисимура, — ничем не отличалось от обычных управ подобного толка, каких полным-полно в Чистой Земле. Загородное же ведомство, куда все служащие переезжали в особых, заранее оговоренных случаях, скорее напоминало усадьбу, воистину достойную богатого и знатного клана Симадзу. Дюжина домов, выстроенных на здешний манер для защиты от сокрушительной мощи тайфунов, две вместительных конюшни, баня, где могли мыться десять человек сразу, амбары и склады для хранения риса и другого провианта, а также «земляные комнаты», то есть кухни, откуда приготовленная еда без промедления доставлялась в жилища обитателей усадьбы, и кладовые, забитые под завязку разным добром, — короче, жизнь здесь была куда приятнее, чем в городской тесноте и сутолоке.

Девиц, впрочем, приводили только княжичу. Если кому-то чесалось в штанах, он с разрешения начальства шел, что называется, на сторону — и вскоре возвращался, блудливо ухмыляясь. Все, кто попадался ходоку на пути, шумно поздравляли его «с пролившимся дождиком» и хохотали без стеснения.

Женщина закричала снова.

Крик ее был не слишком похож на тот, какие издают в порыве страсти. На самой высокой ноте он сорвался, превратился сперва в задушенный визг, а там и в еле слышное бормотание. Разобрать, что именно бормочет женщина, не представлялось возможным, но вне всяких сомнений издаваемые звуки являлись осмысленной речью, просто не очень-то внятной.

Так бывает, когда губы трясутся, а в глотке пересохло.

— Не нравится мне это, — сказал Тиба Тода.

Он был старшим из двух стражников, стоявших в ночном карауле у ворот.

— Что именно? — зевая, спросил Рю Ёкохама, его напарник.

— Несуразно вопит, — пояснил Тиба.

— И пусть, — отмахнулся Рю. — Нам-то что?

Караул у ворот слыл занятием скучным и бессмысленным. На ведомство испокон веку не было ни единого нападения или покушения на кого-либо из здесь живущих. Попыток воровства, и тех не случалось. Сиди, прислонясь спиной к воротному столбу, подпирай щеку рукою да старайся не заснуть, чтобы тебе не сделали выволочку за позорную утрату бдительности, — вот и вся служба.

Единственными врагами стражи, врагами злобными и неутомимыми, здесь были комары. Мелкие, вечно голодные, днем они прятались в укромных местах, а в сумерках вылетали на охоту. Укусы их зудели так, что хоть до крови расчесывай, хоть уксусом смазывай, — не поможет; а если уж очень не повезет, можно подхватить опасную хворь — лихорадку, озноб, головную боль и тошноту до рвоты. Прихлопнешь крылатого мерзавца — от него остается лишь горстка черной пыльцы, а ему на смену уже спешат-торопятся армии новых кровососов.

Звенели они тихо — пока не подберутся вплотную к твоему уху, и не услышишь.

Женщина закричала снова.

Тиба встал:

— Посиди тут, я скоро.

— Ты куда? — Рю снова зевнул. — Чего тебе не сидится?

— Пойду доложу дзайбану[34]. Неладное творится, сердцем чую.

Рю засмеялся:

— Ага, доложи. Если спит, так разбуди.

— И разбужу! — упорствовал Тиба. — Да он и сам уже не спит, точно тебе говорю.

— Ты доложишь, а господин Кабаяма тебе за это рисовый колобок в рот положит. И рукой прямо в глотку запихает, до самой задницы. Тебе что, больше всех надо?

— Больше, — не сдавался Тиба. — Мы стражники, нам положено бдить.

— Вот и бди, не нагрянет ли враг, — Рю потянулся, хрустнув плечами, и мелко захихикал: так ему понравилась безумная идея про врага. — А ежели в домах кто орёт, так это не наша забота. Вдруг у бабы брюхо пучит или еще что по женской части? Вот и страдает.

— Жди, — отрезал Тиба. — Доложу и вернусь.

— Ты сперва в дом княжича загляни, — посоветовал Рю. — Увидишь, что там, и все поймешь. Может, и не надо никому ничего докладывать.

— Тоже верно, — согласился Тиба. — Может, и не надо.

И быстрым шагом направился к дому, где жил Симадзу Мунэнобу.

Когда он зашел в жилище, предварительно окликнув княжича и не получив ответа, то в самом скором времени вся усадьба, от ворот до дальней кухни, услышала, как кричит мужчина. Тиба Тода вопил так, что у каждого, кто лишился сна, холодок пробежал по спине, а все волоски на теле встали дыбом. Люди горохом посыпались наружу, не успев сменить ночные кимоно на более достойную одежду, — шпильками волосы заколоть, и то не успели! — а Тиба все кричал и кричал.

В дом, однако, никто зайти не решился. Стояли во дворе, переминались с ноги на ногу; вздыхали, боясь проронить слово. Ждали дзайбана, и он пришел.

— Что такое? — взойдя на веранду, спросил господин Кабаяма.

— Беда! — отозвался Тиба. — Великая беда!

Господин Кабаяма шагнул в спальню княжича — и откликнулся эхом:

— Беда! Великая беда!

— Нож! — громко спросил Тиба. — Нож убрать или пусть лежит?

Господин Кабаяма долго молчал. Его молчание прерывалось лишь бормотанием женщины и хриплым дыханием стражника. Похоже, если бы Тиба задал свой вопрос тише, так, чтобы не услышала толпа во дворе, то дзайбан велел бы прибрать нож куда подальше и забыть о нем. Но Тиба и не подумал понизить голос, а это все меняло.

— Не трогать! — велел господин Кабаяма. — Ничего не трогать, пусть лежит, как есть. Слуг не пускать, уборки не делать. Все только с моего дозволения. Ясно?

— Слушаюсь! — гаркнул Тиба.

Женщина заплакала.