Я отвел взгляд от перерожденца.

Заставил себя вновь посмотреть на тело святого Иссэна, на его голову, откатившуюся к ступе. Ровный срез шеи блестел в свете свечей. Темная, твердая на вид плоть больше всего походила на черное дерево, из которого другой святой по имени Гэнсин вырезал статую будды более шести веков назад.

И ни капли крови.

Ни на срезе, ни на полу, ни на рясе монаха.

Клинок меча, когда Сэки-сан возвращал оружие сёгуну, также был девственно чист. Не будь сёгун так опьянен преступной мечтой, не будь он ослеплен ложной надеждой, он бы тоже заметил это.

Плоть, похожая на сухое дерево; отсутствие крови; тело, оставшееся сидеть после удара, — во что ни ткни, все было истинным чудом. Не знаю, проявилось тут милосердие будды Амиды или его чувство юмора, если оно присуще буддам. Но одно я знал точно: когда мы вошли в павильон Анкокудэн, святой Иссэн к этому времени уже был мертв. Он был мертв, наверное, не первый день. То, что я поначалу принял за напряжение мышц, несвойственное для медитаций старого настоятеля, было на самом деле трупным окоченением.

Сэки Осаму обезглавил мертвеца.

— Вот ведь, — бессмысленно произнес перерожденец. — Ишь ты!

И в дальнем углу храма открылась потайная дверь.

— Мои упрямые провинциалы! — судя по всему, первый министр Танидзаки пребывал в отличном расположении духа. — Верность и честь во плоти! Надеюсь, в данном случае фуккацу вы не откажете мне в оформлении грамоты о перерождении?

Он воздел руку к потолку:

— Самым законным образом! Закон, как известно, превыше всего! Я бы очень хотел, чтобы эту грамоту составили и подписали именно вы, и никто иной.

— Кто из нас? — не спеша согласиться, спросил господин Сэки.

— Оба! Одна печать, две подписи. Такое возможно?

— До сих пор такого не делалось, — лицо старшего дознавателя, и ранее каменное, окаменело совсем, хотя это и казалось невозможным. — Но закон не запрещает подобное оформление грамоты прямым образом. Если подпись дознавателя Рэйдена будет стоять первой, я не возражаю.

— Почему так? — Танидзаки стал серьезен.

— С первого спрос больше, — тем же тоном ответил Сэки Осаму.

— Разумно, — согласился первый министр, хотя я не видел в этом ничего разумного. — После того, как грамота будет подписана, а Ода Кацунага-второй обретет все полномочия великого господина, вы, Сэки-сан, как прямой вассал сёгуна, будете повышены в разряде до ранга хатамото[32]. Ваш ранг гокэнин перейдет к дознавателю Рэйдену.

Хатамото, подумал я. Новый, более высокий ранг давал господину Сэки право аудиенции у сёгуна и право носить оружие в его присутствии. Почему-то я был уверен, что старший дознаватель никогда не захочет воспользоваться своими правами.

Сам я тоже не слишком ликовал, став прямым вассалом сёгуна. Среди моих знакомых в Акаяме было несколько гокэнин — люди знатные, но бедные. Чтобы обеспечить свои семьи, они выращивали поющих цикад или делали на продажу изящные фонарики. Кое-кто продал статус, приняв в семью сына богатого купца и сделав его наследником, — в первую очередь, наследником звучного титула. Такое усыновление стоило от двухсот до тысячи рё золотом, что вполне окупало некоторую сомнительность поступка.

— Ваши жалованья, — добавил Танидзаки, — будут увеличены в полтора раза. Если у вас есть долги перед торговцами, их спишут отдельным указом.

Мы пали на колени, благодаря за милость.

— В два раза, — внезапно сказал перерожденец.

— Что, простите? — не понял первый министр.

— В два раза, — повторил сёгун, вернее, самурай Тадамунэ в его теле. — Это хорошие люди. Гостеприимные. Их жалованья следует увеличить вдвое.

— Будет исполнено, — откликнулся Танидзаки.

И я возблагодарил небо за те кувшинчики саке.

— Как только все дела будут завершены, — первый министр повернулся, чтобы идти, и махнул самураю Кейдзи, остолбеневшему у дверей, дабы тот сопроводил перерожденца, плохо понимавшего, где он и куда надо идти, — вы со всеми почестями отбудете в Акаяму. Впрочем, я всегда буду рад видеть вас.

Уезжайте и не возвращайтесь, понял я.

Когда Танидзаки направился к выходу, будда Амида — черная статуя на золотом фоне — проводил его равнодушным взглядом. Правую руку Амида протягивал к безголовому телу старого монаха, делая жест, каким он обычно приглашал умерших последовать за ним в Царство Радости. Пожалуй, это была единственная справедливость, возможная здесь и сейчас.