Погром, сказал посыльный. Как по мне, он был слишком деликатен.

Снаружи дом был как дом, ничего особенного. Я даже решил, что у страха глаза велики, и соседи — или кто там прибежал в участок? — все преувеличили. Но когда мы поднялись на веранду и шагнули внутрь, в темный коридор…

Э, нет. В коридор — это еще рано.

Сперва толпа, запрудившая двор и часть улицы, встретила нас неприветливо:

— О, собутыльники явились!

— Пьянчуги!

— День в разгаре, а они уже глаза залили…

— Эти и мертвому чарку поднесут!

— Мертвому? Так что, есть надежда?

— Полиция! — урезонил болтунов Хизэши. — А ну, закрыли рты!

— Служба Карпа-и-Дракона! — подхватил я.

— Судебное присутствие! — добавил Таро, хотя его никто не просил вмешиваться. — На кого протокол составить? Подходи по одному!

Гул не то чтобы смолк, но стал менее внятным. Поверили нам или нет, только рисковать, связываясь с властями, никто не хотел.

Вот теперь коридор, да.

— Назад! — гаркнул Хизэши, видя, что все окрестные жильцы, вытянув шеи, потянулись за нами. — Никому не входить!

Кажется, он хотел выгнать на двор и Таро. Но, понимая, что упрямец может и не подчиниться, да еще в присутствии посторонних, не захотел позориться. Все, что сделал бравый ёрики, так это зашел первым, проследил, чтобы я был вторым, а судебному секретарю предоставил роль замыкающего.

Решетчатая перегородка, служившая дверью и отделявшая спальню от коридора, была сломана. Да что там, она просто была снесена могучим ударом! — и не одним, словно в хрупкую стену билось чье-то обезумевшее тело. Туго натянутая бумага порвалась, клочья трепетали от сквозняка, как если бы десяток высунутых языков дразнил незваных гостей. Из опорных столбов торчали обломки реек. Их концы топорщились острой щепой: тронь — поранишься.

Стойка для плетей валялась на полу. Думаю, по ней хорошенько потоптались, а может, еще и покатались для уверенности. Ничем другим повреждения стойки нельзя было объяснить. Плети откатились в угол. Кто бы тут ни сражался, он и не подумал развернуть плетеные хвосты для боя.

Ну да, слишком тесно.

Когда я вошел в спальню, то увидел и деревянный меч, такой же, какой носил Широно, мой помощник. Должно быть, хозяин жилища неплохо владел оружием, если позволял себе носить меч, способный при неосторожном ударе лишить противника жизни. К буковому клинку прилип клочок бумаги. Хизэши оторвал этот клочок, внимательно рассмотрел и передал мне. Я тоже пригляделся: нет, это не от разрушенной перегородки. Плотная рисовая бумага, белая с фрагментом рисунка, сделанного красной краской; пропитка от случайного возгорания.

Для перегородки — слишком дорого. А для фонаря — в самый раз.

Так, вот и фонарь. Вернее, его жалкие останки. Груда хлама, утратившего первоначальный облик, валялась в складках безнадежно испорченного футона. Плетеный чехол футона порвался во многих местах, наружу лезли хлопок и шерсть, служившие набивкой. Ценная вещь, отметил я, немногим по карману. Фонарь тоже был не из дешевых, и его также постигла судьба вряд ли лучшая, нежели судьба тюфяка. Сами посудите, бамбуковый корпус разбит в щепки, бумага — белая с красным рисунком — бесполезные лохмотья, а свеча и вовсе исчезла из гнезда.

По фонарю усердно били мечом.

Чем-то еще? Ага, вижу, — жаровней. Мечом тут было не размахнуться, как следует, вот и схватили увесистую жаровню из черного металла. Хорошо еще, на дворе лето, в жаровне не было углей. Сгорел бы и дом, и улица, а то и целый квартал, если бы не повезло!

Стыдно признаться, но хозяин дома, помянутый выше Таку Миура, был последним, на что мы обратили внимание. Словно крыса, застигнутая врасплох, он забился в угол, сжался в комок, подобрав ноги под себя, — и сидел так незаметно, так беззвучно, что взгляд скользил мимо, отмечая разрушения и не придавая значения их главному виновнику.

— Таку! — воскликнул Таро. — Что с тобой?

Бедняга не ответил. Думаю, даже не услышал.

Все, особенно женщины, отмечали: господин Миура исключительно хорош собой. Тонкие черты лица, гордая осанка, вольный разворот плеч. Сейчас от былой красоты не осталось и следа. Несчастный оплыл, словно воск под воздействием жара: и лицо, и тело. Нас он не замечал; он, кажется, вообще ничего не замечал вокруг, как монах, ушедший в глубокую медитацию.

В руках Таку держал свечу. Если это была свеча из разбитого фонаря, то я только диву давался, как она уцелела в побоище, а главное, как она могла до сих пор гореть. Когда соседи слышали шум в доме? Ночью? Сейчас полдень. По всем прикидкам свеча должна была давным-давно растечься блестящей лужицей и погаснуть.

Или это свеча не из фонаря? Допустим, Таку зажег ее незадолго до нашего прихода — и лишь потом забился в угол… Куда тогда делась свеча из фонаря?

Я подошел ближе, наклонился, принюхался. Пахло мочой — похоже, Таку пустил струю, даже не заметив этого, — и свечой. Самой обычной свечой из вареных плодов лакового дерева с добавлением орехов, каких полным-полно в любой лавке.

Я протянул руку, желая забрать свечу.

И едва успел отскочить назад.

Лицо Таку исказилось. Еще миг назад одутловатое и безразличное ко всему происходящему вокруг, оно вдруг стало подвижным, как у лесной обезьянки. Жутковатая гримаса скомкала некогда изящные черты, глаза вылезли из орбит. Рот приоткрылся, наружу вывалился язык, покрытый беловатым налетом.

— Гэра-гэра! — завопил Таку. — О-ё, гэра-гэра-варау!

Рев ударил по ушам:

— Вар-р-р-ау!

Вне сомнений, он хотел меня испугать — и добился своего. Возглас, означавший в среде простолюдинов дикий безудержный хохот, прозвучал в разгроме, творившемся вокруг, столь неуместно и внезапно, что я отшатнулся, едва не сбив с ног Хизэши, испуганного не меньше моего.

— Это похоже на ограбление? — спросил я. — На драку с ворами?

Надеюсь, мой голос не дрожал. К этому времени хозяин дома перестал вопить, снова впав в прострацию, и вопрос прозвучал в относительной тишине.

— Нет, — ответил Хизэши. — Скорее на припадок безумия.

И в свою очередь спросил:

— Это похоже на фуккацу?

— Нет, — эхом откликнулся я. — Перерожденцы в первые дни, случается, ведут себя странным образом. Но такого поведения я не встречал ни разу.

— Он одержимый, — сказал кто-то из коридора.