— Госпожа! Идите к нам, госпожа!
— Ой, я прямо не знаю…
— Мы вас не обидим. У нас и выпивка, и закуски!
— Полюбуемся сливой?
— Ой, я прямо… Я от матушки возвращаюсь, из деревни…
— Дома, небось, муж ждет?
— Ждет, конечно. Надо бы поспешить.
— Подождет! Такую красавицу кто угодно ждать будет.
— Хоть до самой смерти!
— Ой, ну разве что ненадолго. Я вижу, вы люди достойные, любезные….
Я даже увидел кое-что.
Ну как увидел? — представил. Таро рассказывал так живо, так весело, что мое воображение, пусть и подпорченное возлияниями, решило побаловать своего хозяина яркой картинкой.
Дикая слива в наших краях цветет рано, в последние дни зимы. Ее потому и зовут хацукари, «первый перелетный гусь», а то и камбай, «слива морозов». В отличие от сакуры, чье время наступит позже, цветы у сливы совсем крошечные, белые или бледно-розовые, но их аромат прекрасен.
Скажете, холодно?
Да, холодно. Но знатоки изысканных удовольствий, спеша обрадовать сердце зрелищем природы, пробудившейся ото сна, умеют согреть себя не только красотой цветения, но и иными способами. Славная компания лучше любой жаровни. Выпивка горячит сердце, закуска согревает брюхо. А если еще и подворачивается приятное женское общество…
— Выпьете чашечку?
— Ой, это много. Я глоточек, и всё…
— Да разве ж это много? Вот, я еще налью…
— И споём? Ведь споём, да?
— Как на празднике Обон:
…и танцоры — дурни,
И зрители — дурни,
Если всё дурней дурного,
Отчего же не сплясать?
Я и ее увидел, веселую общительную дамочку, — разбитную, говорили о таких у нас в управе. Да, замужнюю. Ну так для мужа не велика беда, если его жена, навестив матушку, замерзнет в дороге — и согреется душой и телом вместе с достойными, вежливыми, знающими границы приличий самураями!
Воображение услужливо подсунуло мне облик Ран, пирующей под сливой с достойными, вежливыми, знающими границы… Что бы я сделал, узнав от жены о таком времяпровождении? Нет, правда, что бы я сделал?
Ничего бы, пожалуй, не сделал.
Тут другое интересно: стала бы Ран мне об этом рассказывать?
— Ой, смешно-то как! И Обон празднуют летом, не в канун весны…
— Еще чашечку? Закусывайте, не стесняйтесь.
— У нас всегда лето! Чуете, жара кругом?
— Вот, копченого угорька…
— А вы пойте, господин, пойте. У вас получается…
— Отчего же не спеть? Если дама просит?!
…на горе Сасаяма, в зарослях бамбука,
Горный кабан пожирает бобы,
Визжит:
Уи-уи, уи-уи!
Таро так забавно спел про кабана, вспоминая давнюю попойку, что мы с Хизэши, не сговариваясь, расхохотались. Должно быть, наш смех был заразителен, потому что вскоре смеялась уже вся распивочная.
Даже те, кто не прислушивался к рассказу судебного секретаря, хлопали в ладоши и подпевали, верней, подвизгивали: уи-уи-уи!
— Еще чашечку?
— И спляшем? Спляшем, да?
— Ой, я прямо не знаю…
— Конечно, спляшем! Ну-ка, все вместе…
…танцоры — дурни,
И зрители — дурни,
Если всё дурней дурного,
Отчего же не сплясать?
Танцы праздника Обон — трехдневного поминовения усопших — были мне хорошо знакомы.
Я не раз видел на праздниках, как их танцуют. Случалось, что и сам, не в силах сдержать порыв, присоединялся к танцорам вместе с другими зрителями. Днем пляска была сдержанней, а ближе к ночи, при свете факелов и фонарей, все давали волю бурным чувствам. Что там сложного? Согнулся в пояснице, наклонился вперед, как петух перед дракой, вытянул шею и давай выкаблучиваться: вскинь руки выше плеч, коснись носком земли, скрестный шаг…
Женщины танцевали иначе, сдержанней. Одежда не позволяла им делать буйные и резкие движения, да и сильный прогиб в пояснице выглядел у дам неприлично. Опять же, руки они держали ниже плеч.
Два исполнения, разных по характеру, вместе смотрелись на удивление гармонично. Хоть я и слыхал, что в иных, более просвещенных местностях женщины уже позволяли себе танцевать мужской вариант. Значит, и до нашей глуши вскоре доберется.
Как там в припеве:
«Если всё дурней дурного, отчего же не сплясать?»
— Ножку вперед! Ручку вперед!
— Наклонились!
— И крест-накрест…
На горе Сасаяма, в зарослях бамбука,
Горный кабан…
Уи-уи, уи-уи!
Предыдущий сёгун издал особый указ про бон-одори — танцы праздника Обон. Плясать разрешалось не более трех дней подряд, самураям запрещалось принимать участие в публичных празднованиях, — хочешь плясать, делай это дома во дворе, закрыв ворота! — а также Обон категорически запрещен на территории храмов.
Нынешний сёгун указ предшественника не отменил, но и не подтвердил. Знал, наверное, что все указы исполняются кое-как, без лишнего рвения, и это распоряжение — не исключение. Правительственные чиновники, старосты деревень, судьи, — да кто угодно, кому был поручен надзор за благопристойностью! — не только не торопились наказывать виновных, но и сами, случалось, в мерцающем свете фонарей сгибались в пояснице, вскидывали руки и шли в веселый пляс.
Утром же, зевая, диктовали секретарям отчет: праздник Обон прошел согласно высочайшим распоряжениям, происшествий нет.
— По последней?
— Ой, уже поздно…
— Еще чашечку, и мы проводим вас домой!
— Смеркается. Негоже даме одной ходить…
— Доведём в лучшем виде!
— Уи-уи, уи-уи!
— Возьмите мой плащ, госпожа. Холодает…