Широно управился на удивление быстро. Похоже, знакомые ему любители «лечебной кухни» обитали неподалеку. В правой руке мой помощник нес бумажный сверток, держа руку на отлете. Местами сверток промок, из него сочилась вязкая бурая жидкость.

Я потянул носом. О да, душок налицо!

То, что нужно.

— Вовремя успел, — похвастался Широно. — Они думали в уксусе вымочить, а потом решили, что только даром уксус переведут. Выкидывать собрались, а тут я.

Он подбоченился свободной рукой:

— Даром отдали!

— А теперь, — велел я, забирая сверток, — поймай-ка мне эту брехливую тварь.

И крикнул вслед, видя, что помощник берется за боккэн:

— Целой и невредимой!

Я ничего не стал объяснять, а Широно — спрашивать.

Нырнув в дом Суга, он вскоре вернулся с покрывалом цвета дубовой коры. Пока Широно отсутствовал, Кома-ину в возбуждении бегала взад-вперед, строго выдерживая расстояние в пять шагов, разделявшее нас. Лаять собака прекратила, лишь ворчала и косилась на меня. Она без сомнения учуяла мясо и теперь разрывалась между желанием заполучить лакомство — и тем, что желаемое находится в руках ненавистного Торюмона Рэйдена.

Когда Широно направился к ней с покрывалом в руках, Кома-ину попятилась. Однако удрать не спешила: от рук этого человека явственно пахло всё тем же тухловатым мясом, а в списках собачьих врагов Широно, в отличие от меня, не значился.

Может, он тоже благодетель?

Широно наступал, собака отступала, пока не уперлась задом в забор. Тогда Широно присел на корточки и дружелюбно протянул руку вперед. Кома-ину вжалась в доски забора так, словно намеревалась просочиться в щель. Ничего не происходило, и в конце концов, не в силах устоять перед искушением, собака потянулась к протянутой руке.

В тот же миг Широно быстрым движением накинул на нее покрывало. Подхватил, обмотал, спеленал. Сверток в его руках бился, трепыхался и брыкался так, словно Широно поймал не собаку, а крохотную лошадь. Жертва насилия захлебывалась истошным лаем, но к счастью, плотная ткань глушила звук — иначе мы имели бы все шансы оглохнуть.

— Отличная работа, — похвалил я. — За мной.

И направился к погребу.

Под землей обнаружилось целое собрание народа. Там были не только дедушка Тацуя и святой Иссэн, но также Суга с женой — та принесла мужчинам рис с овощами и холодный «чай» из обжаренных зерен ячменя. Забыв о еде и беседах, все в изумлении воззрились на нас. Ну да, входят два самурая, каждый со свертком: из одного капает и воняет, другой лает и вырывается.

Это я не про самураев. Это я про свертки, если что.

Выигрышная сцена для комедии. Впрочем, мне было не до смеха. Мне не нравилось то, что я собирался сделать. Но другие варианты мне нравились еще меньше.

— Всем выйти, — приказал я без объяснений.

Никто не посмел ослушаться. Даже святой Иссэн, хоть и был не только моим наставником, но и моим начальником.

— Тацуя-сан, вы останьтесь.

Мог бы и не уточнять. Сейчас день.

Подождав, пока за ушедшими людьми опустится крышка люка, я обернулся к Широно.

— Выпускай.

Широно развернул покрывало, встряхнул — и на пол выпала Кома-ину, оскорбленная до глубины души. В замкнутом погребе стало так шумно, что хоть уши затыкай! Крутнувшись пару раз вокруг себя, псина забилась в угол, дрожа всем телом.

— Ложитесь, Тацуя-сан.

— Зачем? — удивился кён-си.

— Выполняйте, что я говорю, и не задавайте вопросов.

Тацуя лёг, вернее, упал на спину. Его руки торчали вверх, к потолку, словно дедушка готовился поймать небесный дар, который вот-вот на него упадет.

— Нет, так не годится. Повернитесь набок, лицом ко мне.

— Зачем все это?

— Замолчите!

Он повиновался. Теперь его руки были вытянуты вдоль пола. Я присел рядом на корточки и развернул сверток с мясом.

— Не шевелитесь.

Держа мясо через бумагу, я принялся старательно натирать тухлятиной лоб Тацуи. Вернее, не сам лоб, а бумажную печать с иероглифами. Лента печати уходила под шапку, которая плотно сидела на голове кён-си. Снять шапку? По зрелом размышлении я не стал этого делать. К чему это может привести, я не знал, а рисковать лишнего не хотел.

Едва вонючая кровь, смешанная с мясным соком, попала на бумагу, как та стала набухать, делаясь толстой и пористой. Печать всходила, словно тесто; при этом она впитывала кровь, как губка. Изменения встревожили меня, но я продолжил свою работу, морщась от усилившегося запаха.

В углу заскулила Кома-ину.

— Что вы творите?! — не выдержал Тацуя. — Это отвратительно!

— Молчать!

Промокшая обертка прорвалась, расползлась. Пальцы погрузились в скользкую плоть. Я боялся, что меня стошнит. Ладно, уже все готово. Печать набухла и сочилась не хуже куска мяса. Очертания иероглифов слегка расплылись. Лоб Тацуи был измазан той же дрянью, везде прилипли мелкие волокна мяса.

Тацуя лежал без движения.

Я встал, в два приема оторвал провисший кусочек мяса, а остальное бросил Широно.

— Оставь нас.

Широно повиновался. Я ничего не имел против его присутствия, но кто-то должен был вынести мясо из погреба. Когда помощник выбрался наружу и закрыл за собой люк, я обернулся к собаке и помахал в воздухе оставшимся кусочком лакомства.

— Хочешь? Знаю, что хочешь.

И бросил мясо собаке:

— Лови!

Из моих рук Кома-ину ничего бы не взяла. А так — поймала на лету и мигом проглотила. Облизнулась, потребовала взглядом: еще давай, злодей!

— Обойдешься.

Я отступил назад. Поднял покрывало, вытер руки.

И принялся ждать.

Кома-ину не покидала спасительный угол, но вскоре запах сделал свое дело. Собака выбралась из убежища и настороженно, боком, готовая в любой миг отпрыгнуть, начала приближаться к Тацуе. Запах мяса манил, запах кён-си отпугивал. Я опасался, что дедушка не выдержит и вскочит. Нет, он лежал смирно, как мертвый.

Как мертвый, да.

Рядом с кён-си горел бумажный фонарь. По мере того, как собака подбиралась ближе, ее тень на стене росла. Тень походила на льва, какими их вырезают в виде храмовых статуй.

Лев подбирался к добыче.

Наконец Кома-ину лизнула лоб Тацуи: раз, другой. Осмелев, принялась в упоении лизать лоб и печать. Сперва я не понял, что вижу, но вскоре уверился: иероглифы печати расплылись, истончились, выцвели.

Печать задрожала. В первый миг я решил, что это Тацуя трясется, как в лихорадке. Нет, кён-си оставался неподвижен, дрожала только печать.

Что-то происходило.

Что?

В отличие от меня, Кома-ину этот вопрос нисколько не волновал. Уголок печати отклеился, и собака, опьяненная пиршеством, какое после постной монастырской кухни она и вообразить не могла, с ворчанием вцепилась в печать зубами.

Рывок!

Печать осталась в собачьей пасти.

Отскочив назад, Кома-ину принялась, увлеченно чавкая, поглощать добычу. Я же, не отрывая взгляда, смотрел на дедушку Тацую. Печать сорвана! Сейчас должно что-то произойти…

Ничего не происходило.

Чего я ожидал? Что кён-си задергается, как в припадке? Испустит стон? Последний вздох? Рассыплется прахом? Превратится в сморщенную мумию? И в воздухе мелькнут призрачные тени освобожденных душ?

Ну хоть бы сквозняк подул!

Ничего.

Кома-ину перестала чавкать. В погребе воцарилась мертвая тишина. Мертвая? Просто тишина, в ней не было ничего зловещего. И знаете что? Я с облегчением выдохнул, уверившись: я все сделал правильно.

И пропустил момент, когда тело дедушки Тацуи изменилось.

Он лежал на спине, лицом вверх. Руки опали, безвольно вытянулись вдоль тела. Ногти? Обычные, коротко подстриженные. Лицо Тацуи, вне сомнений, было лицом покойника, мертвого человека лет пятидесяти, но умершего сегодня, а не сто с лишним лет назад. Черты заострились, и тем не менее они дышали спокойствием и умиротворением.

Сейчас Суга Тацуя был заметно похож на Сугу Такуми. Не брат-близнец, но семейное сходство было несомненным.

Одежда!

Исчезли долгополый халат, шапка с гребнем и «ушами». Заодно исчезла и коса. Тацуя был облачен в кимоно старомодного покроя. Такие я видел только на картинах. Что-то с его одеждой было не так. Что именно?

Я не сразу сообразил.

Живые запахивают кимоно направо. Кимоно Тацуи было запахнуто налево, как обряжают мертвецов для захоронения. Да, подумал я снова. Все правильно.

Так и должно быть.

* * *

У входа в погреб собралось все семейство, а также святой Иссэн и Широно.

— Готовьте похороны, — велел я.

Из-под земли раздался возмущенный лай.

— Чтоб тебя! Достаньте кто-нибудь оттуда эту псину!

— Вам надо вымыть руки, господин, — еле слышно сказала жена Суги. — Я принесу воды и полотенце.