Старик горестно покачал головой, пошевелив усами, как у моржа.

– Как всё остальное, за вычетом Растуса? – спросил Крейг.

– Земля только что зашла за Солнце, – сказал старик. – Станция Венеры приняла нагрузку на себя.

Крейг кивнул. Рутина. Когда одна планета отрезалась Солнцем, подстанции ближайшей планеты брали на себя дополнительную нагрузку, перенаправляя её часть на станции зашедшей планеты, поддерживая их, пока передача снова не восстанавливалась.

Он встал с кресла и подошёл к иллюминатору, вглядываясь в пыльные равнины. У близкого горизонта быстро двигалась точка, казалось, перепрыгивая через мёртвые серые пустоши.

– Кнут возвращается! – крикнул он Крипи.

Крипи заковылял к двери.

– Пойду встречу его. Как только вернётся, мы с ним сразимся в шашки.

Крейг рассмеялся, испытывая облегчение от появления Кнута.

– Сколько же партий в шашки вы с Кнутом сыграли? – спросил он.

– Сотни, – гордо заявил Крипи. – Он мне не противник, хотя думает иначе. Я регулярно даю ему выигрывать, чтобы интерес поддержать. Боюсь, он бросит играть, если я буду выигрывать так часто, как мог бы.

Он направился к двери, но обернулся.

– Но сейчас моя очередь выигрывать. – Старик усмехнулся в усы. – Задам ему первоклассную трёпку.

– Сначала, – сказал Крейг, – скажи ему, что я хочу его видеть.

– Конечно, – ответил Крипи, – и смотри не проговорись ему, что я даю ему выигрывать. Он разозлится.

Крейг пытался уснуть, но не мог. Он был встревожен. Ничего конкретного, ведь, казалось, и поводов для беспокойства не имелось. Маячок, установленный на крупный разлом, показывал, что тот медленно движется – на несколько футов в час или около того – в направлении от центра. Других крупных разломов детекторы не обнаруживали. На данный момент всё, казалось, находилось под контролем. Просто мелочи. Смутные подозрения и догадки – обрывки, не желавшие складываться в общую картину.

Кнут, например. С Кнутом, разумеется, всё было в порядке, но, разговаривая с ним, капитан что-то почувствовал. Тревожное ощущение, и от него волосы вставали дыбом на затылке, а по спине бежали мурашки. И ничего такого, за что можно ухватиться.

Ещё Пейдж. Чёртов дурак, вероятно, попытается тайком выбраться и поймать несколько Свечей, и тогда начнётся сущий ад.

Странно, что вышли из строя оба радиопередатчика Кнута – и в скафандре, и в прыгуне. Их словно выжгло мощным всплеском энергии. Кнут не мог этого объяснить, да и не пытался. Просто пожал плечами. На Меркурии постоянно происходят странные вещи.

Крейг оставил попытки заснуть, сунул ноги в тапочки и пересёк комнату, подойдя к иллюминатору. Движением руки поднял шторку и выглянул наружу.

Свечи катались вокруг. Внезапно одна из них материализовалась в чудовищную бутылку виски, поднялась в воздух, наклонилась – жидкость полилась на землю.

Крейг усмехнулся. Либо старина Крипи оплакивал потерю последней бутылки, либо Растус прокрался к тайнику, чтобы сделать ещё глоток.

В дверь осторожно постучали, и Крейг резко обернулся. Замер, прислушиваясь, словно ожидая нападения. Потом тихо усмехнулся. Точно, шалят нервишки. Пожалуй, выпить не помешает.

Стук повторился, уже настойчивее, но всё ещё с опаской.

– Войдите, – крикнул Крейг.

В комнату бочком протиснулся Старина Крипи.

– Я уж думал, вы спите, – сказал он.

– В чём дело, Крипи? – И Крейг почувствовал, как снова напрягается. Нервы совсем ни к чёрту.

Крипи подался вперёд.

– Кнут, – прошептал он. – Кнут обыграл меня в шашки. Шесть раз подряд! У меня не было ни шанса!

Смех Крейг взорвался в комнате.

– Но ведь я всегда его обыгрывал, – настаивал старик. – Я даже нарочно поддавался время от времени, чтобы ему было интересно со мной играть. А сегодня я настроился разделать его в пух и прах…

Лицо Крипи исказилось, усы затряслись.

– Но это ещё не всё, чёрт побери! Я почуял – что-то изменилось в Кнуте, и…

Крейг шагнул к старику, ухватил за плечо.

– Знаю, – сказал он. – Прекрасно знаю, что ты почувствовал. – Он снова вспомнил, как зашевелились у него самого волосы на голове, когда он разговаривал с Кнутом всего несколько минут назад.

Крипи кивнул; блёклые глаза моргали, кадык ходил ходуном.

Крейг круто развернулся на каблуках, схватил рубашку, сбрасывая пижамную куртку.

– Крипи, – отрывисто бросил он, – спускайся в рубку управления. Возьми оружие и запрись. Сиди там, пока я не вернусь. И никого не впускай!

Он пристально взглянул на старика.

– Всё понял? Никого не впускай! Стреляй, если придётся. Но чтобы никто не прикоснулся к пульту!

Глаза Крипи вылезли из орбит, он судорожно сглотнул.

– Будут неприятности? – дрожащим голосом спросил он.

– Не знаю, – рявкнул Крейг, – но намерен это выяснить.

Внизу, в гараже, Крейг в ярости уставился на свободное место.

Прыгун Пейджа исчез!

Бормоча ругательства, Крейг подошёл к стойке с кислородными баллонами. Замок выглядел целым. Вставил ключ. Крышка откинулась, открыв баллоны – все до единого, аккуратные ряды, всё ещё подсоединённые к зарядным линиям. Крейг замер, почти не веря своим глазам, глядя на баллоны.

Все на месте. Это означало, что Пейдж уехал на прыгуне с недостаточным запасом кислорода. Что он умрёт где-то среди испепеляющих пустошей Меркурия. Что он может сойти с ума, оставить прыгуна и уйти в пустыню – безумный, бредущий неведомо куда, как тот человек, найденный возле станции на Сумеречном поясе.

Крейг отвернулся от баллонов и застыл: мысли вихрем кружились в голове. Искать Пейджа бессмысленно. Проклятый дурак, скорее всего, уже мёртв. Чистой воды самоубийство, вот что это такое. Безумие. И ведь он его предупреждал!

А у него, у Крейга, есть работа. Там, у пространственного разлома, что-то произошло. Ему нужно отбросить мучительные подозрения, не дающие покоя. Он должен кое в чём убедиться. Нет времени разыскивать мёртвого человека, проклятого дурака, покончившего с собой. Он и был-то ненормальным с самого начала. Любой, кто вообразил, что сможет поймать Свечи…

Яростным движением Крейг перекрыл один из кранов магистрали, закрутил вентиль баллона, отсоединил муфту и вынул баллон из стойки. Тяжёлый. Иначе не выдержать давление в двести атмосфер.

Когда он направился к вездеходу, Матильда неторопливо спустилась по пандусу с верхнего этажа и принялась тереться о его ноги. Крейг споткнулся, чуть не упал, чудом удержал равновесие и отругал Матильду с мастерством, отточенным долгой практикой.

– Мя-я-я-у-у, – поддержала разговор Матильда.

На солнечной стороне Меркурия есть что-то ирреальное, некая аномалия, скорее ощутимая, чем видимая.

Здесь Солнце в девять раз больше, чем с Земли, а термометр никогда не показывает меньше шестисот пятидесяти градусов по Фаренгейту. На чудовищной жаре, под испепеляющими излучениями Солнца, люди вынуждены носить скафандры из фотоэлементов, ездить в машинах из фотоэлементов и жить в энергоцентре – практически в огромном фотоэлементе. Потому что электричество утилизировать можно, а тепло и радиацию – зачастую нет.

Здесь скалы и почва рассыпались в пыль под ударами жара и радиации. Здесь горизонт близок – всегда маячит прямо перед тобой, словно бездонный обрыв.

Но не это делает планету столь чуждой. Скорее, дело в странном искажении линий: порой его будто бы видишь, но никогда не уверен до конца. Возможно, источник этого ощущения – сам факт, что масса Солнца делает прямую линию невозможной, создаёт напряжение, искривляющее магнитные поля и возмущающее саму структуру пространства.

Курт Крейг чувствовал эту странность Меркурия, пока мчался по пыльной равнине. Вездеход прыжками пронёсся по небольшому озерцу расплава, разбрызгав его шипящими полотнищами. Свинец – или, может, олова.

Но Крейг едва это заметил. В мозгу пульсировали тысячи ещё не сформулированных вопросов. Глаза, окружённые гусиными лапками морщин, щурились сквозь защитный фильтр, следя за колеёй, оставленной машиной Кнута. Тихо шипел кислородный баллон, булькал смеситель атмосферы. Но в остальном было тихо.

Вой ужаса и отчаяния разорвал тишину. Крейг рывком остановил прыгуна, вскочил с сиденья, рука метнулась к пистолету.

Из-под металлической койки, прикрученной в задней части машины, выбрался Растус; белки глаз сверкали, как мишени.

– Боже ж ты мой! – взревел он. – Где это я?!

– Ты в вездеходе, в шестидесяти милях от Центра, – отрезал Крейг. – А я хочу знать, какого чёрта ты здесь оказался.

Растус сглотнул, поднимаясь на колени.

– Понимаете, босс, дело такое, – залепетал он. – Искал я Матильду. Эта кошка с ума меня сводит. Всё время в холодильник залезает. Ни на секунду её одну не оставить. И вот она опять пропала…

Он с трудом встал на ноги, и в этот миг бутылка выскользнула у него из кармана и разбилась вдребезги о металлическую дверцу. Бледно-янтарная жидкость растеклась по осколкам.

Крейг глянул на останки бутылки:

– Значит, искал Матильду, а?

Растус рухнул на койку, обхватив голову руками.

– Нет смысла врать вам, босс, – признал он. – Никогда не выходит. Выпил я. Чуточку, самую малость. И заснул.

– Ты спрятал бутылку, утащенную у Крипи, в вездеходе, – сухо констатировал Крейг, – и напился до беспамятства.

– Ничего не могу с собой поделать, – простонал Растус. – Старый бес попутал. Не могу удержаться от бутылки. Это всё старина Меркурий виноват. Проклятая планета. Ничто здесь не так, как надо. Солнце вытягивает внутренности из пространства. Играет с вещами, пока они не перестают быть сами собой…

Крейг кивнул, почти с сочувствием. Вот в чём беда. Ничто на Меркурии не остаётся неизменным. Из-за огромной массы Солнца свет искривлялся, пространство деформировалось и вечно грозило сдвинуться, базовые законы требовали поправок. Сила двух магнитов не всегда была одинаковой, притяжение между двумя электрическими зарядами менялось. И что хуже всего – поправка, верная в одну минуту, не действовала в следующую.

– Куда мы теперь, босс?

– Мы едем к пространственному разлому, найденному Кнутом, – сказал Крейг. – И даже не думай, что я поверну назад и отвезу тебя домой. Ты сам в это влип, понял?

Растус часто заморгал, облизал губы:

– Вы сказали – разлом, босс? Я не ослышался? Разлом?

Крейг не ответил. Развернулся в кресле, снова запустил прыгуна.

Растус глядел в один из боковых иллюминаторов.

– За нами Свеча летит, – сообщил он. – Здоровый синий парень. Скачет с нами всё время рядом.

– Ничего удивительного, – отозвался Крейг. – Они часто за нами следуют. Целыми стадами.

– В этот раз только один. – Растус хмыкнул. – Здоровый синий парень.

Крейг взглянул на отметку местоположения разлома. Осталось несколько миль. Почти приехали.

Ничто не указывало на место разлома, хотя приборы засекали и картировали его по мере приближения. Возможно, встав под правильным углом, человек заметит некое мерцание, некую странность – словно смотришь в кривое зеркало. Но в остальном, вероятно, ничто не выдаст его присутствия. Трудно сказать, где он начинается и где заканчивается. Трудно не шагнуть прямо в него, даже с приборами.

Курт вздрогнул, подумав о космонавтах, попадавших в подобные разломы на заре освоения планеты. О бесстрашных космических моряках, рискнувших посадить корабли на Солнечной стороне, отважившихся на короткие вылазки в своих старых скафандрах. Большинство из них погибли под излучениями Солнца, буквально сварившись заживо. Другие ушли по равнине и исчезли. Вошли в разломы и пропали, словно растаяв в воздухе. Хотя, конечно, никакого воздуха, чтобы растаять, здесь не имелось – уже многие миллионы лет.

На этой планете все свободные элементы давным-давно исчезли. Оставшиеся – разве что глубоко под землёй, – намертво заперты в соединениях, откуда их не извлечь в ощутимых количествах. Вот почему жидкий воздух везут аж с самой Венеры.

Следы в пыли и щебне, оставленные машиной Кнута, ясно читались, и Крейг шёл по ним. Прыгун одолел невысокий подъём и нырнул в мелкую впадину. А в центре впадины колыхалось странное смешение света и тьмы – словно глядишь в кривое зеркало.

Пространственный разлом!

Крейг глянул на приборы и поперхнулся. Разлом оказался по-настоящему большим. По-прежнему следуя за колеёй машины Кнута, он медленно спустился в низину, подбираясь всё ближе и ближе к колышущемуся, почти невидимому пятну, отмечавшему разлом.

– Ох ты! – выдохнул Растус, и Крейг понял, что негр стоит рядом: дыхание коснулось шеи.

Здесь машина Кнута остановилась, и здесь Кнут вышел, чтобы поднести приборы поближе; ребристые отпечатки ботинок бороздили пыльную почву. А здесь он вернулся. И снова остановился, и снова пошёл вперёд. А здесь…

Крейг рывком остановил прыгун, в изумлении и ужасе уставившись сквозь защитный фильтр. Затем, с хрипом втягивая воздух, сорвался с сиденья и судорожно полез за скафандром.

Снаружи он приблизился к скорчившейся на земле тёмной фигуре. Медленно подошёл ближе; холодные пальцы сжимали сердце. Остановился возле тела и глянул вниз. Жара и радиация сделали своё дело – сморщили, выжгли, иссушили, – но сомнений не оставалось.

С поверхности на него глядело мёртвое лицо Кнута Андерсона!

Крейг выпрямился и осмотрелся. Свечи плясали на гребнях – кружились и толкались, безмолвные свидетели страшной находки. Одна-единственная синяя Свеча, крупнее прочих, проследовала за машиной в низину и теперь покачивалась взад-вперёд всего в нескольких десятках ярдов.

Кнут сообщил, что творится что-то неладное, – голосом, скрежещущим и истерзанным под всплесками мощного излучения. Или не Кнут? Может, Кнут был уже мёртв, когда пришло то сообщение?

Крейг снова глянул на песок; кровь стучала в висках. Неужели за этим стоят Свечи? А если так, почему не трогают его, хотя сотни их пляшут на гребне?

И если это Кнут – с мёртвыми глазами, глядящими в черноту космоса, – тогда кто другой? Тот, что вернулся?