ГЛАВА 8. Совет заключенных

После обрушения у нас осталось сорок две камеры на шестьдесят три человека.

Тех, чьи приговоры запрещали совместное содержание, разместили в лечебнице и комнатах допросов. Остальных поселили по двое. Орс Радан получил отдельную камеру не из-за требований, а потому что трое заключенных отказались спать рядом с человеком, осужденным за сожженный караван.

Каэла поместили в бывшую комнату вещественных доказательств. Окно закрывала решетка, дверь — временная печать. Там было теплее, чем в глубокой камере, и достаточно места, чтобы сделать четыре шага.

— Роскошь, — сказал он, осматривая пустые полки.

— До ремонта уровня.

— Разумеется.

Он не попросил оставить его здесь. Я оценила это сильнее, чем благодарность.

К утру запасы уменьшились еще на день. Двое разведчиков вернулись из поселка без продуктов. На козьей тропе стоял патруль Палаты. Жителям объявили, что за торговлю с крепостью конфискуют лавки.

— Можно забрать силой, — сказал один из стражников.

— Тогда Оскар получит мятеж, который обещает столице, — ответила я.

— Можно отправить заключенных через старый тоннель, — предложил Харт. — Если поймают, это будет попытка побега, не нарушение сотрудников.

Он говорил так, будто предлагал использовать сломанные телеги.

— Нет.

— Через пять дней будете выбирать иначе.

— Через пять дней вернемся к вопросу с новыми данными. Людей приманкой не отправляем.

Харт числился на верхнем дворе и выполнял распоряжения точно. Это не делало его безопасным.

Я созвала общее собрание в столовой. Заключенные оставались за внутренней решеткой, сотрудники — снаружи. Все видели друг друга. Мара считала решение опасным и поставила стражников у каждой двери.

— Нам нужен совет для распределения работ, жалоб и временных помещений, — начала я. — Три представителя сотрудников, три заключенных и смотритель. Представителей выбирает каждая сторона сама.

— Вы уже выбрали себя, — заметил Орс.

— Меня выбрал Оскар. Вряд ли это преимущество.

По залу прошел короткий смех.

— Совет не отменяет приговоры, — продолжила я. — Не открывает камеры и не управляет охраной. Он получает книги пайков, работ и жалоб. Решения записываются. Несогласие тоже.

— Зачем? — спросила женщина с четвертого уровня.

— Чтобы ни один смотритель не мог сказать, что не знал.

— Предыдущий знал.

— Поэтому одного знания недостаточно.

Сотрудники выбрали Мару, Тессу и Берта. Харт получил два голоса, Дорен — один, кузнец отказался.

У заключенных начался спор. Орс объявил, что представлять должен сильнейший. Эрис предложила выбирать тех, кто умеет читать счета. Пожилой мастер Реван спросил, можно ли голосовать против всех.

— Можно, — сказала я.

— Тогда против всех.

После двух туров выбрали Эрис, Ревана и Каэла.

— Заключенного глубокого уровня? — возмутилась Мара.

— Голоса законны, — сказала я.

— У него обвинение в покушении на короля.

— Совет не управляет королем.

Каэла привели в браслетах. Он сел напротив меня. Орс демонстративно отвернулся.

Первым вопросом стала еда.

Берт разложил список запасов. При прежней норме оставалось пять дней. Если уменьшить порции на пятую часть — шесть с половиной. Работники ремонта тратили больше сил.

— Заключенные верхних камер могут отказаться от хлеба, — сказал один из стражников.

— Почему именно они? — спросила Эрис.

— У них слабее печати. Меньше расход огня.

— Огонь не заменяет пищу.

— Драконы выносливее людей.

— Тогда сотрудникам-драконам тоже урежем? — спросила Тесса.

Стражник замолчал.

Мы решили уменьшить всем порции одинаково, но оставить добавку больным и тем, кто работал на разборе завала. Добровольный отказ от части еды записывался и не давал привилегий.

— А если я хочу отдать хлеб соседу? — спросил Реван.

— Отдавайте после получения, — сказала я. — Раздатчик не будет решать, кто заслуживает больше.

Второй вопрос — работы.

Требовалось расчистить оранжерею, укрепить четвертый уровень, проверить цистерну, перенести архив и починить подъемник. Четырнадцать сотрудников не справлялись.

— Заключенные обязаны работать, — сказал Харт от стены.

— В приговорах такого нет, — ответила я.

— В уставе есть хозяйственные повинности.

Дорен принес устав. Повинности допускались только для уборки собственной камеры и общей безопасности. Все остальное требовало платы.

— Чем платить? — спросила Мара. — Касса почти пуста.

— В книге казначейства есть личные счета заключенных, — сказала я. — На них должны поступать деньги за старые работы.

— Счета заморожены Палатой, — сообщил Дорен.

— Тогда будем начислять долг крепости. После снятия блокады он выплачивается первым.

Орс рассмеялся.

— Обещаете деньги после освобождения?

— Нет. Подписываю задолженность государства. Она сохраняется независимо от срока.

— А если государство не признает?

— Получит шестьдесят три иска.

— Вы собираетесь судиться с королем?

— С казначейством. Король лично не взвешивает репу.

Каэл впервые вмешался:

— Оплата не решает вопрос безопасности. Если дать инструменты всем, Харт окажется прав насчет побега.

— Предлагаете выбирать надежных? — спросила я.

— Предлагаю выбирать по работе. Реван знает камень. Эрис — оранжерею и лекарства. Я знаю подъемник. Орс не получает лом только потому, что громче просит.

— А кто решает, можно ли доверить инструмент вам?

— Мара.

Начальница охраны удивилась.

— Почему я?

— Вы отвечаете, если инструмент исчезнет. Значит, решение и риск ваши. Но отказ записывается с причиной и может быть оспорен советом.

Он не требовал доверия к себе. Предлагал проверяемое правило.

Мара согласилась.

Третьим вопросом стали жалобы. Их оказалось двадцать семь. Не хватало одеял, вода пахла медью, стражник вымогал табак, в двух камерах не закрывался санитарный короб, одному узнику запретили письма без решения суда. Орс потребовал немедленный пересмотр приговора.

— Все дела получат очередь по сроку сверх назначенного и состоянию здоровья, — сказала я.

— Мое здоровье ухудшается.

— Тесса проверит.

— Я не позволю кухонной девчонке...

— Тогда медицинское основание не подтверждено.

Он согласился на осмотр.

Совет заседал три часа. Никто не произнес речь о новой справедливости. Мы спорили о весе хлеба, доступе к лому и том, кто должен чистить водосток. К концу у меня болела голова, у Мары закончились чернила, а Берт потребовал отдельную плату за пропущенный обед.

Зато на стене появились правила, понятные даже без доверия ко мне.

После собрания началась работа. Реван руководил укреплением. Он осмотрел трещины и заявил, что столичные мастера не умеют строить ничего тяжелее канцелярского кресла. Тесса с Эрис сортировали семена через решетку. Каэл проверял подъемник под охраной Мары.

Я принесла ему схему цепей.

— Верхняя шестерня стерта, — сказал он. — Нужна новая втулка.

— Кузнец сделает.

— Из чего?

Металла на складе не было. Каэл показал на декоративную раму старого портрета смотрителя.

— Бронза.

— Портрет принадлежит государству.

— Тогда государство будет возить раненых на собственном лице.

Я разрешила снять раму.

Когда Мара ушла за кузнецом, мы остались по разные стороны подъемного механизма. Каэл держал цепь скованными руками, я измеряла зубцы.

— Вы хорошо ведете собрания, — сказал он.

— Это прозвучало как подозрение.

— Я пытаюсь понять, почему восемь лет вы позволяли Оскару говорить вместо вас.

— Вы знаете о моем браке только из допросов.

— Этого достаточно, чтобы услышать, как он о вас говорил.

— Как?

Каэл затянул цепь.

— «Моя жена проверила». «Моя жена подготовила». «Моя жена не задает лишних вопросов». Вашего имени он не произнес ни разу.

Я записала размер втулки.

— А вы задавали лишние?

— Поэтому шесть лет здесь.

— Не только поэтому.

— Нет. Не только.

Он не позволил мне превратить себя в удобного мученика.

— На совете вы передали решение Маре, — сказала я. — Раньше командовали отрядом. Трудно не приказывать?

— Очень.

— Почему сдержались?

— Потому что у меня нет права решать, каким риском она обязана платить за мой инструмент.

Я подняла глаза. Янтарный цвет при свете лампы стал темнее, но в нем не было магии. Только усталость человека, который слишком долго учился на последствиях.

Мара вернулась. Момент закончился, не став ничем другим.

К вечеру оранжерею очистили на треть. Реван укрепил две опоры. Кузнец вылил втулку. В книге крепости появились первые долги за работу.

Первый спор по новым правилам возник из-за воды. Реван потребовал две бочки для раствора, Берт отказался отдавать питьевой запас, а Тесса заявила, что без промывания цистерны скоро пить будет нечего.

Раньше смотритель просто выбрал бы самого громкого специалиста. Мы разложили цифры: сколько воды осталось, сколько можно собрать со снега, сколько уйдет на очистку. Каэл предложил топить снег слабым драконьим огнем через закрытые лечебные окна. Мара возразила, что это использование заключенных.

— Только добровольно и с оплатой как за работу, — сказал он.

— Вы сами вызвались? — спросила я.

— Нет. Мой огонь сейчас слабее свечи.

Трое заключенных согласились. Двое отказались. Никто не потерял пайки. К ночи у нас появилась дополнительная бочка технической воды, а в книге — еще три долга государства.

Мелкое решение не спасало крепость от голода. Зато показывало, можно ли просить силу, не превращая просьбу в приказ.

Тесса принесла из лечебницы карту памяти. У четырнадцати узников были одинаковые провалы: они забывали лица судей, даты допросов и слова обвинителей.

— Порошок стирает не случайное, — сказала Эрис через решетку. — Он размывает воспоминания, связанные с огненным именем. Допрос проводили рядом с сосудом, поэтому исчезают суд и лица.

— Можно восстановить?

— Иногда запахом, предметом, чужим рассказом. Но если имя долго в печи, память сгорает окончательно.

— Сколько времени?

— У каждого по-разному.

Каэл сидел у временной двери и слушал.

— Поэтому Оскар не торопится убивать свидетелей, — сказал он. — Через несколько лет они сами не вспомнят, против кого свидетельствовать.

Внизу загудело Сердце Грани. На карте Тессы одновременно погасли три отметки памяти.

Тюрьма не просто держала драконов.

Она медленно уничтожала показания.