Глава 10

Утро после вчерашнего заседания началось подозрительно тихо.

Я проснулась в своей съёмной квартире и сразу насторожилась.

Никто не ломился в дверь, не звонил Садальский. Даже труба в ванной, которая обычно по утрам изображала умирающего кита, молчала.

Это было плохо.

В моей новой жизни тишина означала не покой. Она означала, что кто-то где-то уже достал лопату и выбирает место, где меня удобнее закопать.

Я лежала на продавленном диване и пыталась уговорить себя, что сегодня можно просто по-человечески позавтракать. Без судов, подвалов, охранников, заблокированных карт и беременных любовниц с лицом ангела и мозгом декоративного кабачка.

Я сама себе приготовила завтрак, на кухне пахло кофе и гренками.

Хлеб подрумянился ровно. Я натёрла его чесноком, положила сверху мягкий сыр, ломтик помидора и посыпала солью.

Я откусила и даже зажмурилась.

— Вот, Василиса Сергеевна, — сказала я сама себе с набитым ртом. — Жизнь ещё не полностью провалилась в канализацию. В ней есть хлеб, сыр и ты. Женщина с плохим характером и хорошим вкусом.

Телефон завибрировал на столе, и я замерла.

Нет, только не сейчас. Я почти поверила в мир во всём мире и чесночную гренку. На экране высветилось Соня и я взяла трубку.

— Мам, — сказала дочь таким голосом, каким обычно сообщают, что дом горит, но кот уже сам эвакуировался.

— Кто умер?

— Пока никто. Но у Алины, кажется, появился доступ к интернету и свободное время. Это опасно.

Я медленно поставила чашку.

— Что она сделала?

— Открой свой блог.

Мне сразу стало нехорошо.

Мой кулинарный блог был моей крепостью. Там не было Тимура, его ресторанного пафоса и вечной показухи. Там были лишь рецепты, прямые эфиры с кухни, советы, как спасти крем, если он пошёл хлопьями, и честные фотографии еды. Я открыла приложение и увидела ад.

Под последним постом, где я выкладывала рецепт несладких профитролей с сырным кремом, было больше трёх тысяч комментариев.

Обычно мне писали:«Спасибо, получилось», «Муж съел противень», «Дети требуют ещё».

Теперь там было другое.

«Разлучница!», «Украла бизнес у мужа!», «Позор таким женщинам!»

«Старая истеричка пиарится на беременности молодой девушки!»

«Ваши торты, наверное, такие же кислые, как ваше лицо».

Я даже обиделась.

Лицо у меня было не кислое. Уставшее, да. Злое, ну иногда. Лицо женщины, которая мысленно уже выбрала лопату для бывшего мужа, — возможно. Но кислое? Это уже к лимонам.

Я пролистала ниже. Комментарии сыпались один за другим. Одинаковые фразы, ошибки. Пустые аккаунты без фото.

Эта пустышка натравила на меня армию ботов. Алина явно купила самую бюджетную травлю. Наверное, по акции: «Тысяча оскорблений плюс два проклятия в подарок».

— Мам, ты дышишь? — спросила Соня.

— Дышу. Просто пытаюсь понять, почему меня назвали «кондитерской ведьмой». Хотя звучит неплохо, можно линейку десертов запустить.

— Не шути так, пригрозила мне дочь.

— Соня, если я перестану шутить, мне придётся начать убивать.

— Вот именно поэтому шути дозированно. Они разгоняют историю, что ты обманула папу, украла рецепты, разрушила семью и теперь хочешь оставить беременную Алину без денег.

— Как мило, что она переживает за деньги Тимура. Особенно если ребёнок вообще не от него.

— Вот, поэтому я и звоню. Егор уже едет ко мне. Мы берём ситуацию в свои руки.

— Сонь, никаких истерик в интернете.

— Мам, ну ты меня обижаешь. Я будущий пиарщик, а не пьяная тётка под новостями. Мы сделаем красиво.

— Мне уже страшно.

В дверь позвонили. Я вздрогнула от неожиданности, что чуть не уронила телефон в кофе.

— Это мы, — бодро сказала Соня в трубке. — Открывай и не паникуй. Паника плохо смотрится в кадре.

— В каком ещё кадре⁈

Но она уже сбросила.

Через минуту моя маленькая кухня была захвачена детьми.

Егор поставил на стол ноутбук, зарядку, второй телефон и пакет с булочками, Соня влетела следом.

— Так, — сказала она, снимая куртку. — У нас кризис. Кризис — это возможность. Возможность — это охваты. Охваты — это деньги. Деньги — это свобода. Все сели, работаем.

— Соня. Остановись, — я потёрла вески, пытаясь понять, о чём вообще речь.

Егор молча сел и начал быстро печатать.

Я смотрела на них и чувствовала, как внутри становится теплее. Мой семейный спецназ.

— Я всё ещё ваша мать, — напомнила я. — Формально я могу запретить вам участвовать в этом цирке.

Егор поднял глаза.

— Мам, тебе сорок два. Нам девятнадцать, мы выросли в интернете. Для тебя бот — это сломанный кухонный комбайн. Для нас скучная добыча.

— Убедительно.

Соня листала комментарии.

— Алина тупая. Она не подготовила нарратив.

— Переведи с пиарского на человеческий, — тихо попросила я, встав за спиной дочери.

— Она врёт без системы, — пояснил Егор. — Одни боты называют тебя разлучницей. Хотя разлучница тут как бы она. Другие пишут, что ты украла рецепты у отца, но отец вообще не повар. Третьи жалеют беременную. Слишком много линий атаки, всё размазывается.

— Зато гадко, — сказала я и шмыгнула носом.

— Гадко — это эмоция, — сказала Соня. — А эмоцию можно перепаковать.

Я села напротив них и скрестила руки.

— Что вы хотите сделать?

Дочь очень недобро улыбнулась. Я знала эту улыбку. Такая же была у меня, когда я размазывала синий бисквит по пиджаку Тимура.

— Мы не будем оправдываться, — сказала Соня. — Это слабая позиция. Мы покажем, как тебя травят боты любовницы мужа, пока ты спокойно печёшь кекс. Люди любят, когда умный человек не орёт, а бьёт красиво.

— Кого бьёт?

— Репутацию, мам.

— А. Тогда ладно.

Егор повернул ко мне ноутбук.

— Я уже выгрузил список аккаунтов. Большинство созданы вчера. У половины аватарки из фотостока. Тексты повторяются. Мы сделаем скрины, соберём базу. Соня напишет пост. Ты запишешь короткое видео.

Я напряглась.

— Нет.

— Да, — хором сказали дети.

— Я не буду сидеть перед камерой и рассказывать, как мой муж ушёл к беременной фее с губами-варениками.

— Не надо всё рассказывать, — Соня положила ладони на стол. — Ты просто будешь готовить. И скажешь несколько фраз, спокойно, без слёз и прямых оскорблений.

— Прямых?

— Мам, у тебя сарказм органический. Его нельзя убирать совсем. Это как суп без соли. Вроде еда, но жить не хочется.

Я хотела возразить, но телефон снова завибрировал. Это был уже Глеб. Я включила громкую связь.

— Громова, — раздался его хриплый голос. — Вы уже видели этот помойный пожар в интернете?

— Доброе утро и вам, Глеб Викторович. Да, видела. Дети уже открыли штаб сопротивления на моей кухне.

— Отлично, сами ничего не пишите.

— Поздно. Мне уже предлагают стать кондитерской ведьмой.

В трубке повисла пауза.

— Неплохо, — сказал Глеб. — Для бренда звучит.

Соня победно ткнула в меня пальцем.

— Я же говорила!

— Садальский, это атака Алины?

— Почти точно. У вашего мужа сейчас другая задача — вывод активов. А у Алины много свободного времени, мало мозгов и страх остаться без кормушки.

— Мы хотим ответить, — сказал Егор.

— Кто это?

— Егор. Сын.

— А. Финансовый отдел семьи Громовых, — продолжил Глеб.

Егор впервые за утро улыбнулся.

— Типа того.

— Отвечайте, но умно, — сказал Глеб. — Никакой клеветы и прямых обвинений без доказательств. Скрины ботов можно, факты можно, юмор тоже можно. Юмор — это вообще единственное законное оружие массового поражения.

— Вы сейчас официально разрешили мне шутить? — уточнила я.

— В пределах Уголовного кодекса.

— Жаль. У меня были планы шире.

— Не сомневаюсь. И ещё, Громова, — его голос стал тише. — Не читайте комментарии долго. Эта грязь липнет к коже. Вы мне нужны с холодной головой.

От этих слов почему-то стало тепло.

Неприлично тепло для разговора с адвокатом, который вчера обвинял меня в том, что мука у него теперь даже в документах.

— Поняла, — сказала я.

— И поешьте.

— Я ем.

— Нормально поешьте. Кофе и злость не считаются завтраком.

— Это вы мне говорите?

— У меня хотя бы есть вы. Вы меня кормите, так что не лишайте себя такого же счастья.

Садальский сбросил вызов. Соня смотрела на меня с прищуром.

— Что? — спросила я.

— Ничего.

— Соня.

— Просто у вас с Садальским химия.

— У нас с Садальским договор.

— Да. Договор, язва и тушёная индейка, очень романтично.

— Не начинай, — отмахнулась я от неё, как от мухи.

— Я молчу.

— Ты очень громко думаешь.

Егор кашлянул.

— Вернёмся к войне?

— Давайте, — я встала. — Что от меня требуется?

Через сорок минут моя кухня стала съёмочной площадкой.

Соня поставила телефон на стопку книг, придвинула лампу, заставила меня надеть чистый фартук и убрать волосы.

— Только не делай лицо мученицы, — сказала она. — Ты не жертва, а женщина, которая может взбить белки до устойчивых пиков и разрушить ресторанную империю.

— Звучит как анкета на сайте знакомств.

— Мама!

Я встала у стола.

Передо мной лежали продукты для лимонного кекса. Соня нажала запись, и я посмотрела в камеру. И поняла, что больше не боюсь.

Да, меня поливали грязью, Тимур прятал деньги, Алина визжала в интернете, как чайник на последнем издыхании.

Но рядом были дети. В телефоне злой адвокат, а в руках дело всей моей жизни.

Значит, я ещё в игре.

— Доброе утро, — сказала я спокойно. — Сегодня у нас лимонный кекс. Он простой, честный и, в отличие от некоторых людей, не притворяется высокой кухней.

За камерой Соня показала большой палец.

Я продолжила:

— В комментариях сегодня шумно. Меня называют ведьмой, разлучницей и женщиной, которая украла рецепты у мужа. Последнее особенно забавно. Это примерно как обвинить курицу, что она украла яйцо у петуха.

Егор закрыл лицо ладонью, а плечи у него затряслись от смеха.

— Поэтому я решила не кричать. Я просто буду делать то, что умею. Готовить, работать и напоминать, что если кто-то двадцать лет ел ваши пироги, это ещё не значит, что он их придумал.

Я разбила яйцо в миску.

— А всем ботам желаю хорошего дня. Ребята, если вам платят за комментарий, просите больше. Работа у вас тяжёлая, а словарный запас слабый.

Соня чуть не уронила телефон. Видео мы записали с первого дубля, а потом началось безумие. Соня выложила ролик. Егор прикрепил папку со скринами, где были видны даты создания аккаунтов, одинаковые фразы, повторяющиеся аватарки.

Дочь добавила подпись:

«Когда любовница мужа покупает ботов, но забывает купить им фантазию».

Я сказала, что это слишком, но Соня ответила:

— Мам, это мягко. Я ещё убрала слово «инкубаторша».

Пост полетел. Сначала пришли мои постоянные подписчицы.

«Василиса, мы с вами!»

«Кекс уже в духовке, бывший муж — в чёрном списке».

«Кондитерская ведьма — лучший бренд года».

Потом подтянулись новые люди. Кто-то делал мемы, кто-то шутил про синий бисквит, а кто-то требовал рецепт «торта для неверного мужа».

Через два часа хештег #КондитерскаяВедьма оказался в трендах.

Я сидела на кухне, смотрела на экран и не верила.

То, что должно было меня утопить, превратилось в бесплатную рекламу. Блог вырос на двадцать тысяч подписчиков. В личку посыпались заказы. Одна крупная компания написала, что хочет десерты на закрытую презентацию.

— Это чёрный пиар, — сказал Егор, изучая статистику. — Только бесплатный.

— Не бесплатный, — поправила Соня. — Оплаченный Алиной, просто не в её пользу.

Я рассмеялась так, что пришлось сесть, потому что заболел живот.

Дети тоже смеялись. Мы сидели на моей маленькой кухне, ели тёплый лимонный кекс прямо руками и хохотали над тем, как одна глупая атака превратила меня в интернет-героиню.

Это было хорошо.

Ближе к вечеру пришло сообщение от Глеба.

«Видел тренды. Поздравляю, Громова. Вы официально опасны не только с ножом, но и с телефоном».

Я улыбнулась и ответила:

«Это семейное. Приедете на ужин? Сегодня кекс ведьмы и тушёная индейка».

Ответ пришёл почти сразу.

«Через час. И сохраните мне кусок, Ведьм я уважаю. Особенно тех, кто хорошо кормит».

Я положила телефон экраном вниз и заулыбалась. Соня смотрела на меня слишком внимательно.

— Даже не начинай, — предупредила я.

— Я молчу.

— Опять громко.

Егор закрыл ноутбук и потянулся.

— Мам, знаешь, что самое смешное?

— Что?

Он кивнул на телефон, где всё ещё сыпались уведомления.

— Отец хотел оставить тебя без голоса. А Алина только что купила тебе микрофон.

Я посмотрела на детей и впервые за много дней мне стало не страшно.

Пусть Тимур прячет активы, Алина покупает ботов. Пусть впереди суд, грязь и бюрократический ад. Но у меня была команда.

А команду, которая умеет превращать травлю в рекламу, а лимонный кекс — в оружие, так просто не победить.

— Запомните, дети, — сказала я, отрезая Глебу самый ровный кусок кекса. — В нашей семье даже хейт должен быть монетизирован.