ВАЛЕНТИН

После зала я заказал суши на всех. Взял пакет с едой у курьера и захлопнул дверь ногой. Гостиная пропахла чем-то отдалённо сладким после их кулинарных игр.

Соня сразу исчезла в душе, как сказал Антон.

Я поставил еду на стол, закатал рукава и вошёл в зону боевых действий, которая когда-то была моей кухней. Савелий уже стоял у раковины, оценивая ущерб.

— Так, — сказал я ему, — спасём кухню, пока она не объявила независимость.

— Хорошо, — согласился Савелий с театральным салютом.

Антон, стоящий на табуретке с тряпкой на плече, ухмыльнулся мне.

— Я тоже помогаю, пап!

— Я вижу. Вы с твоим оружием массового поражения тут действительно порезвились.

Сын показал мне язык.

— Это Соня начала.

Я приподнял бровь.

— Она яйца в стену кидала?

— ...Нет, — пробормотал он, опуская глаза.

— То-то же.

Мы взялись за работу — Савелий оттирал плиту, Антон протирал стойки как маленький ураган, а я пытался не наступить на разбросанные повсюду кусочки яичной скорлупы. Где-то между вытиранием лужи молока и спасением ложки, которая каким-то образом оказалась в мусорке, я посмотрел на сына.

Антон смеялся, глаза сияли, волосы были всклокочены, руки липкие от теста. Мой сын был счастлив. Впервые за долгое время.

Я поймал себя на мысли, что смотрю на дверь ванной в коридоре. Она там. Моя. В моём доме. В моей футболке. С мокрыми волосами и этим взглядом, который одновременно и бесит, и заводит до потери пульса.

Кухня наконец была чиста — или по крайней мере больше не выглядела как место обыска. Еда была разложена на столе, пар поднимался в воздух, и впервые за несколько часов наступил покой.

Но когда я взглянул на часы, нахмурился. Соня была в душе слишком долго.

Я подошёл к двери ванной, тихонько постучал.

— Соня? — позвал я, стараясь не повышать голос. — Еда стынет.

Никакого ответа.

Я постучал снова.

— Ты там в порядке?

Снова тишина.

Я постучал ещё раз, чуть громче.

— Соня?

И тогда... я услышал какой-то звук. Тихий. Но безошибочный.

Всхлип.

Я напрягся, придвинувшись ближе.

— Соня? Что происходит?

С той стороны повисла тишина, будто она задержала дыхание. Я не хотел врываться — но сердце уже начинало биться чаще. Что с ней опять? Ей плохо? Температура вернулась?

Как раз в этот момент Антон подошёл ко мне, потирая глаза тыльной стороной ладони.

— Пап? Что случилось с Соней?

Я присел на корточки, убирая волосы с его лба.

— Ничего. — Я помедлил. — Иди пока поешь. Хорошо? Ты устал.

— Но...

— Эй. — Я улыбнулся и щёлкнул его по носу. — Иди ешь. Савелий включит тебе мультики. Я побуду здесь, хорошо?

Неохотно Антон кивнул и поплёлся обратно к обеденному столу, дважды оглядываясь.

Я снова выпрямился и прижал ладонь к двери.

— Соня... открой эту дверь, или следующим будет не стук — я выломаю...

И тут дверь открылась.

Она стояла на пороге, с мокрыми волосами, завёрнутая в полотенце, глядя на меня красными глазами. Я знал, что она плакала, но на лице застыла эта красивая, широкая улыбка — такая фальшивая, но всё же...

— Почему ты плакала? — спросил я, прищурившись.

— Плакала? С чего ты взял? Что я, такая большая плакса? Вечно реву... — сказала она, пытаясь отшутиться.

Я продолжал смотреть на неё, потом приложил руку к её лбу.

— Температуры вроде нет... Чувствуешь себя как после зала? В порядке?

Она мило усмехнулась, качнув головой. Выглядела расслабленно, но что-то внутри меня уже заскрежетало. Она что-то скрывает от меня. Я чувствую это.

— Конечно! Чувствую себя лучше всех. А теперь подвинься и дай мне что-нибудь надеть.

Ах да — её одежда была испорчена после их кулинарного эксперимента. Я подошёл к своему шкафу и вытащил пару шорт и футболку.

Она приподняла бровь, держа одежду с дразнящей усмешкой.

— Я надену это?

— Да, дорогая, — я подмигнул ей, пытаясь подстроиться под её энергию, хотя внутри всё кипело от желания просто прижать её к стене и вытрясти всю правду.

— Хорошо тогда, — она пожала плечами, проходя мимо меня в спальню. Обернулась с маленькой усмешкой, и как раз когда я собирался отвести взгляд — она сбросила полотенце.

И с этим полотенцем... моё сердце чуть не остановилось.

Она не разрывала зрительный контакт. Ни на секунду.

Я стоял там, ошеломлённый. Соня легко натянула шорты и мою футболку — но футболка облепила её влажную кожу, и, ну... возникла одна проблема. Две, если честно. Маленькие, но невозможно не заметить. Её соски проступали сквозь хлопковую ткань, отчётливо и ясно.

Она глубоко вздохнула, поправляя футболку с таким видом, будто не имеет никакого отношения к моему затуманенному сознанию.

— Сонь, — процедил я, с трудом удерживая голос ровным, — не думаю, что ты можешь выйти в таком виде на ужин.

— Почему нет?

Она рассмеялась. Этот смех... в нём было что-то новое. Что-то, отчего у меня по спине пробежали мурашки.

Господи, помоги.

— Знаешь... просто подожди меня здесь. Ты же устала после зала. Я принесу тебе еду сюда.

Я вышел, всё ещё в тумане, и направился к обеденному столу, где Антон ковырялся ложкой в еде. Он сразу поднял взгляд на меня.

— Пап, Соня не будет есть здесь?

— Нет... вообще-то... — я замялся. — Она неважно себя чувствует. Так что я подумал отнести ей ужин в спальню.

Не успел я закончить, как Антон шлёпнул Савелия по руке и повернулся ко мне с самой широкой, хитрющей улыбкой на лице. Потом самым драматичным голоском пропел:

— Люблю-люблю папу! Люблю-люблю!

Я моргнул, глядя на него в неверии, пока Савелий заливался смехом — явно наслаждаясь каждым мгновением их секретной игры. Меня точно задирали в моём же собственном доме. И задирал мой восьмилетний сын!

— Люблю-люблю. — раздался мягкий голос позади меня.