Следующие пять ночей никак не помогают мне избавиться от влюблённости.

Моя семья буквально сразу становится с Кэлом панибратской, стоит ему каждый вечер переступить порог, и он, кажется, не против — позволяет им тянуть его, куда вздумается.

Он помогает учить моего папу правильно мариновать мясо. Слушает, как Нина и Дженни жалуются на бамбук, который захватывает их сад. Моя мама втягивает его в чистку картошки для латкес, которые она решила, что я буду делать сама, когда ей надоели покупные. Итан и девочки даже разрешают ему зажечь ханукию¹ в одну из ночей — хотя раньше никому такого не позволяли, с тех пор как стали достаточно взрослыми, чтобы делать это самим.

Но ночь за ночью он никогда не увлекается настолько, чтобы забыть быть внимательным ко мне: постоянно поглядывает, проверяет, всё ли со мной нормально, и без слов сочувствует, когда кто-то говорит что-нибудь неуместное.

И он каким-то образом всегда находит подходящий момент, чтобы протянуть мне кусочек сыра. И это, если честно, может быть самым романтичным, что со мной когда-либо делали.

А мой мозг всё ещё цепляется за то, как его рука коснулась моих волос в первую ночь, когда он заправил прядь за ухо. Я мысленно умоляю его сделать это снова каждый раз, когда провожаю его к двери после вечера. Его взгляд остаётся на мне, и я почти уверена, что он тоже прокручивает это в голове. Но он так больше и не сделал.

И пять ночей подряд проживать это «почти» только усиливает моё желание.

Поэтому я рада, что на седьмую ночь Хануки мы выбираемся из дома. Мы идём на Мэрион-сквер — площадь, обсаженную пальмами, где проводят фестивали еды, фермерский рынок и разные арт-ярмарки. Я всегда чувствую лёгкую ностальгию, проходя мимо бывшей библиотеки на углу, которая теперь, как и всё в Чарлстоне в последнее время, стала роскошным отелем. Но сегодня парк украшен для «Хануки в Сквере» — ежегодного фестиваля с едой, играми, батутами, речами, музыкой и толпой людей, которые просто стоят и болтают.

Когда мы приходим, моя младшая племянница Кара первой замечает Кэла и сразу подбегает, умоляя посадить её на плечи. Его постоянная тёплая улыбка моментально растапливает напряжение, которое копилось у меня весь день: я провела последние пять часов по телефону, выясняя, куда делись наши недоставленные утром поставки.

— Как прошёл твой день? — спрашивает он, подходя с повисшей на нём шестилеткой, которая хохочет. Сзади Сара спорит со своими двумя подростками, но Кэл как будто блокирует весь этот шум просто фактом своего присутствия.

— Раздражающе, — признаюсь я и рассказываю ему о задержках, которые перевернули мне весь день. Он слушает внимательно, не перебивает. Но, конечно, моя семья перебивает.

— Да не переживай ты, — говорит Сара за моей спиной, отмахиваясь от моей проблемы, словно она такая же мелочь, как спор её детей.

Обычно я бы промолчала. Но что-то в том, как быстро на его лице появляется неодобрение, заставляет меня не проглатывать всё подряд.

— О боже, спасибо, — сухо отвечаю. — Передам это нашему операционному директору.

Я хватаю Кэла за руку и иду к шатру, пока он тихо хихикает позади. Я тяну его в очередь за совершенством, похожим на пончики, — суфганийот, чтобы не выглядело, будто я просто сбежала от Сары. Мне приходится двигаться маленькими шагами в умении постоять за себя перед семьёй, и этот крошечный всплеск заслуженной язвительности уже кажется огромным скачком.

— Она точно не ожидала, — говорит Кэл с улыбкой. Но всё, на чём я могу сосредоточиться, — это его большой палец, который кругами гладит мой. Как будто мы держимся за руки по-настоящему. Я уставилась на наши пальцы, слова застревают у меня в горле. Но он продолжает: — Удивительно, как твоя семья тебя не видит.

— «Удивительно» — одно из слов, — фыркаю я. Но он только качает головой.

— Нет… я серьёзно. Даже после недели наблюдений я всё ещё не понимаю, как они не видят… всего, что я…

— Кэл! Кэл! Кэл! — Кара подбегает, и я ненавижу себя за детский внутренний импульс отодвинуть шестилетку, лишь бы он договорил фразу. — Можно мне тоже суфганийот? Пожалуйста? Пожалуйста? Можно пять?

— Ну, это тебе точно надо у мамы спрашивать, — смеётся он. Мы уже первые в очереди, и он говорит женщине у прилавка: — Четыре, пожалуйста. — Он отдаёт два Каре с подмигиванием, один — мне. Потом надкусывает свой, закрывает глаза от наслаждения сахарной пудрой и джемом. — Господи, это офигенно, — бормочет он сквозь кусок теста, а мой мозг отчаянно старается не представлять его… в других местах.

— Хотите увидеть что-то смешное? — говорит Джереми, внезапно появляясь перед нами. Клянусь, никто в моей семье не бывает таким внимательным, когда речь идёт только обо мне. Но, похоже, я не единственная, кто околдован моим обаятельным фейковым парнем.

Мы идём за ним, и сразу понятно, куда он нас ведёт.

Это самая безумная часть фестиваля. Это действительно смешно, если любишь смотреть, как дети носятся и дурачатся. Пожарная служба делает это каждый год — стоит огромная пожарная машина, и они поднимают лестницу на максимум. Наверху пожарные сбрасывают целую корзину шоколадных монеток с маленькими парашютами. Они летят вниз, а все под ними носятся, пытаясь поймать призы. Некоторые слишком увлечённые родители, конечно, тоже вмешиваются, и всё превращается в хаос и соревнование. Каждый год это безумие, и каждый год я думаю, почему никто не придумал способ получше.

Но думать поздно — вежливые толчки уже превратились в весьма ощутимые пинки. Все тянутся за конфетами, которые можно купить в магазине за пять долларов за сотню штук, но азарт «выиграть» делает людей безумными. Дочки Сары в гуще толпы, отбиваются неплохо, несмотря на то, что они ростом как младшеклассники.

Я оглядываюсь и вижу Итана у себя за спиной.

— Ты чего? — спрашиваю. — Давай, вперёд! Гоняйся за таким же шоколадом, что и дома лежит.

— Нет, спасибо, — бурчит он, глядя на кроссовки. — Это вообще тупо.

— Согласна, — говорю. — Но я взрослая, а ты должен считать весёлым бросаться в море детей и странных взрослых.

Но он даже не улыбается. Я уже хочу спросить, что случилось, когда Кэл присаживается рядом с ним на корточки.

— Тебе папа рассказывал, кем я работаю? — спрашивает он. Итан едва заметно кивает. — Я блокирую людей. Мне платят за то, что я хорошо блокирую людей. Я это люблю. И я очень конкурентный. Но из-за травмы колена я сейчас не играю, и мне этого очень не хватает. Вот я и подумал… может, ты позволишь мне поблокировать людей ради тебя?

На лице Итана появляется озорная улыбка — будто солнце выходит после шторма. Всё его сомнение сменяется решимостью. Кэл берёт его за руку и ведёт в толпу.

Они совершенно несочетаемая пара — мой астматичный, в очках, миниатюрный племянник и огромный профессиональный футболист. Но Кэл двигается рядом с ним так, будто видит на сто шагов вперёд, что Итану нужно. Если парашютик чуть сносит в сторону, Кэл мягко направляет Итана туда. Если какие-то дети или родители пытаются пролезть, Кэл их не пропускает. А когда чей-то родитель почти перехватывает парашютик над головой Итана, Кэл просто поднимает Итана над толпой, будто тот ничего не весит. И Итан ловко хватает монетку

Итан кричит от восторга, и Кэл поднимает его ещё выше, радостно вопя, будто они выиграли Супербоул, а не пакетик дешёвого шоколада. Празднование длится минуты четыре, пока Итан не начинает захлёбываться смехом. Когда Кэл ставит его на землю, Итан бежит к маме, сияя, а толпа продолжает бороться за следующие парашютики.

Кэл подходит ко мне, почему-то смущённый.

— Что за лицо? — спрашиваю.

— Я… кажется, реально сбил пару взрослых, — говорит он.

Я смеюсь.

— Нет, честно, это было идеально. Любой взрослый, который участвует в блокировке маленьких детей ради собственных вполне достаточно высоких детей, сам виноват.

Он смеётся — громко, неожиданно, как всегда. Наклоняется, чтобы перевести дух, кладёт руку мне на плечо, будто я могу его удержать. Но этот контакт будто согревает меня изнутри — громкий смех, большая рука, но всё такое мягкое, что у меня мурашки.

— Главное, что Итан счастлив, — говорит он, рука всё ещё лежит у меня на плече, давит все те «а что если», которые я сама себе придумала. Это путает меня — внешне мы играем в симпатию, а по правилам я должна помнить границы. Но я… правда, отчаянно его хочу. И это становится слишком тяжело — ничего не читать между строк.

— Ты же не можешь быть настолько идеальным, — выдыхаю я, будто должна обязательно найти в нём изъян. Напомнить себе, что он — спортсмен, привыкший выигрывать игры, и всё это просто часть нашей игры. Не больше.

Но я удивляюсь, видя, как тень падает на его лицо.

— Я очень далёк от идеального, — бормочет он, опуская взгляд. Он будто уменьшается, словно перенял безнадёжность Итана.

Я мгновенно хочу забрать назад слова, которые лишили меня его громкого смеха.

— Я просто… хотела сказать, что ты так хорошо ладишь с моей семьёй. Ты лучшая поддержка, о котором можно мечтать. Не уверена, что я смогу соответствовать этому уровню, когда поеду к твоим родителям на Рождество.

Он снова поднимает на меня взгляд, и я с облегчением вижу маленькую, почти невесомую улыбку. — Ты тоже уже поддерживаешь меня, — говорит он.

Я не понимаю, что он имеет в виду. Но и не хочу лопнуть этот пузырь вечера. Хочу вернуть всё, что делает его таким ярким, таким широким, таким… моим. Поэтому я беру его под руку и говорю:

— Пойдём за ещё суфганийот?

И мы проводим вечер бок о бок, но я так и не нахожу в себе смелости спросить его вопрос, который крутится в моей голове:

От чего вообще такому идеальному парню может понадобиться защита?