Тимур

Две недели спустя…

Казалось, пролетел миг и целая вечность одновременно. Я замер в дверях гостиной, арендованного нами домика в предгорье, затаив дыхание, как вор, крадущийся в темноте.

Катя задумалась, стоя посреди комнаты. В руках она держала чашку горячего кофе, парок от которой вился призрачной дымкой в прохладном воздухе. Вечерний свет, тусклый и сизый, лился из огромного окна, окутывая ее силуэт серебристой дымкой, а за окном раскинулся бескрайний лес и белый заснеженный склон, уходящий в сумеречную даль.

Моя Катя. Как же безумно радовался глаз, следя за каждым ее движением, за легким наклоном головы, за тем, как свет гирлянды на елке, мигающей разноцветными огоньками, играл в ее волосах. Я смотрел на нее и наслаждался, наслаждался каждой минутой, проведенной вместе. Мне нравилось обнимать ее, целовать, касаться пальцами нежной кожи…

Не сдержался, тихо подошел сзади, стараясь не спугнуть этот миг. Обнял ее крепко, прижавшись щекой к ее волосам, вдохнув знакомый, успокаивающий аромат кофе и чего-то неуловимо ее.

— Я так тебя люблю… До безумия. — Прошептал ей на ухо. — Знаешь, мне до сих пор кажется чудом, что именно ты тогда пришла на собеседование.

Голос слегка охрип, я хотел ее во всех смыслах, навсегда. И не лукавил совсем, это была чистая правда. Она стала моим самым невероятным новогодним подарком от судьбы.

Катя обернулась, растаяв в моих объятиях. Глаза, такие ясные и глубокие, встретились с моими. В них читалось все: и ответная любовь, и понимание, и та самая сила, что держала меня на плаву все это время.

И наши губы встретились. Поцелуй был медленным, глубоким, в нем был вкус кофе, тепла и любви.

— Этот Новый год… — прошептал я, не отрываясь от ее губ, потом посмотрел ей в глаза, — будет самым лучшим в моей жизни. Клянусь.

Сердце пело от этой уверенности, от ее близости.

Рядом с ней мне действительно было плевать на все. Даже на то, что часть акций сестры по-прежнему оставалась в руках семейства Коноваловых.

Отвернувшись, я бросил взгляд в темнеющее окно, будто ища там этих паразитов.

Хотя… что там уже осталось от того семейства? Старшего вот-вот посадят и мысль об этом вызывала холодную, жестокую радость. Пусть гниет там, где ему место. Средний сбежал за границу. Трус, крыса, бежавшая с награбленным, ничтожество. И младший до сих пор сидел на Златиных акциях и не рыпался. Как паук в центре паутины. Эта мысль не давала покоя.

Злость, острая и беспокойная, кольнула под ребра. Эти акции были как заноза, я должен был каким-то образом вернуть компанию себе, но по-прежнему не знал как.

Я снова притянул Катю к себе, крепче, как будто пытаясь отгородить ее от этой грязи, от всего мира. Она прижалась щекой к моей груди, ее дыхание было ровным и спокойным.

— Все будет хорошо, Тимур, — тихо сказала она, словно угадав ход моих мрачных мыслей. Я закрыл глаза, вдыхая ее запах, пытаясь раствориться в этом моменте, в тепле ее тела, в мерцании елочных огней.

Самый лучший год… Он будет. Я сделаю его таким. Потому что теперь я буду сражаться не только за отцовский бизнес, но и за это хрупкое, драгоценное чудо в моих руках.

Мы сбежали из города. Уехали в горы раньше срока, налегке, дыша полной грудью морозного, чистого воздуха. Быстро утвердили покупку того самого участка с видом, от которого захватывало дух, и даже успели набросать первые эскизы будущей большой гостиницы.

И заодно решили отпраздновать Новый год в коттеджном поселке неподалеку, в маленьком арендованном домике, затерянном среди вековых елей, укутанных в снежные шубы.

После городской суеты, после нервотрепки последних месяцев — эта тишина, прерываемая лишь потрескиванием дров в камине и насвистыванием ветра. Воздух пах смолой, снегом и жареной картошкой — простой, невероятно вкусной едой, которую Катя готовила с такой любовью.

Вечера были длинными и по семейному тихими. Мы сидели на широком подоконнике, укрытые одним пледом, спиной к теплу, лицом к морозной сказке за стеклом. Снег падал густо, мягко, заволакивая мир пушистым бархатом. Огни соседних домиков внизу мерцали, как россыпи далеких звезд. Мы молчали, и в этом молчании было больше понимания и близости, чем в любых словах. Я чувствовал биение ее сердца, ее дыхание, оставлявшее легкий парок на холодном стекле. Она читала, а я просто смотрел на нее: на ресницы, отбрасывающие тени на щеки, на губы. И большего мне не было нужно.

И в новогоднюю ночь, когда за окном уже сгущались сумерки, а стол ломился от приготовленных нашими руками блюд, Катя на миг нахмурилась, поймала своими глазами мой взгляд и тихо сказала:

— Тимур, может быть мое предложение покажется тебе странным, но… Давай пригласим к нам Злату? Хотя бы на новогодний ужин.

Я замер. И почему сам об этом не подумал? Злате действительно сейчас нужна была поддержка, а мы в последний раз собирались семьей на праздники еще в тот год, когда была жива мама.

Катя права, сестре после всего действительно нужно было развеяться. Нужно было тепло, уют, нужна была семья.

Я смотрел на Катю. На ее лицо и мог думать только о том, как же мне повезло! Как невероятно повезло, что именно эта женщина, с ее огромным сердцем, способным вместить и мою ярость, и мою боль, и теперь еще и мою сестру с ее закидонами, пришла тогда в мой офис? Что она выбрала меня.

Смотрел на нее, как зачарованный, и никак не мог вымолвить ни слова.

Катя неправильно расценила мое молчание, потупила взгляд.

— Да, — наконец кивнул я, голос слегка хриплый от нахлынувших чувств. — Да, конечно, это отличная идея.

Катя улыбнулась и протянула мне телефон.

— Звони.

Я обнял ее, прижал к себе, набрал номер сестры и коротко сказал:

— Приезжай к нам, если планов на Новый год нет. Адрес скину сообщением.

— Хорошо, — ответила Злата и сбросила звонок.