Катерина

Он оказался слишком близко. Горячее дыхание обожгло кожу, заставило сердце колотиться с бешеной силой, заглушая даже боль в боку, которую я только что чувствовала после подъема по лестнице. Ох, получается то, что я пыталась выдать за глупую симпатию, за ревность к незнакомке, — вовсе не оно. Этот мужчина, с его запахом больницы и чего-то остро-мужского, нравится мне. Очень. Опасно сильно.

И сразу же — внутренний удар под дых. Господи, Катя, да ты с ума сошла! Это твой босс! Ты не должна. Не должна так на него смотреть, не должна позволять ему так близко, не должна чувствовать этого огня в груди.

А еще у него есть та девушка. Злата. Которая плакала в коридоре больницы, которая явно ему не безразлична. Я не могу быть разлучницей. Не хочу быть той, кто ломает чужие отношения, даже если они сейчас в ссоре.

От этой мысли стало горько и грустно, будто что-то внутри надломилось.

Я резко, почти испуганно, отвела взгляд в сторону, прервав этот опасный, висящий на волоске контакт.

— Вам… вам нужно лечь, — прозвучал мой голос, странно тихий и хриплый. — Вы сильно пострадали. Сейчас не время…

Он шумно выдохнул.

Я почувствовала, как его тело отстранилось, напряжение между нами ослабло, сменившись неловкой усталостью. Он молча наклонился, снял обувь и, не глядя на меня, прошел в гостиную. Не к постели, как я велела, а в кресло. Упал в него, откинул голову на спинку и прикрыл глаза.

В его позе читалась полная опустошенность — и физическая, и, как мне показалось, какая-то другая. Я осталась стоять в прихожей, все еще чувствуя на губах призрак его близости и глотая комок непонятной, щемящей тоски.

Было страшно оставлять его одного. До тошноты, до ледяных мурашек по спине. Он только что выписался после ножевого, он еле держался на ногах, а я собиралась уйти. Вдруг ему станет плохо, пока меня нет? Вдруг откроется кровотечение или он упадет, пытаясь дойти до ванной? Панические картины одна страшнее другой проносились в голове, и я буквально заставила себя оторваться от косяка двери в комнату, где он, кажется, наконец уснул.

Но документы нужно было срочно доставить в офис.

Я вызвала такси и всю дорогу до работы сидела, сжав папку так, что костяшки пальцев побелели. Город за окном мелькал нереальной картинкой. Все это — утренний разбор почты, ревность, поездка в больницу — казалось теперь происходило в другой жизни.

В офисе я старалась закончить все как можно быстрее. Вручила документы юристам, отрезав все вопросы коротким: «Тимур Альбертович заболел. Все срочные дела — только мне на телефон». Никаких подробностей. Никаких сочувствующих вздохов. Мир не должен был знать о его уязвимости. Моя задача была оградить его, как щитом, от любых потрясений.

А потом, когда самый срочный пункт был выполнен, я поняла, что пора позаботиться о другом. Его нужно покормить.

Что он вообще ест?

Этот вопрос загнал меня в тупик. Что он любит на завтрак и обед? Какой суп предпочитает? Я понятия не имела.

Доехала до своего дома и, почти не думая, свернула к магазину. Стоя среди ярких полок, я окончательно растерялась. Мне нужно было купить что-то быстрое, легкое, полезное, и при этом нельзя было тратить ни одной лишней минуты — он там один.

Мысль заказать что-то с доставкой мелькнула, как спасательный круг, но я тут же ее отбросила.

Нет. Никакой ресторанный суп, даже из самого дорогого заведения, не согреет так, как домашний. Не будет в нем этого… самого главного. Того, ради чего его вообще варят для больного человека. Заботы. Простой, тихой, домашней заботы.

Я схватила куриную грудку, пачку круглого риса, морковку, луковицу и пучок укропа. Бульон. Крепкий, золотистый куриный бульон — вот что нужно.

Потом вспомнила про лимоны для чая, кинула в корзину.

На кассе я нервно переминалась с ноги на ногу, мысленно уже бежала назад, к нему, а проклятая очередь никак не желала двигаться.

Я сгребла с ленты последние товары, сунула купюру кассирше, даже не дожидаясь сдачи, и выбежала на улицу с двумя огромными, оттягивающими руки пакетами.

А еще нужно что-то обезбаливающее… Заскочила в аптеку, купила лучшее из того, что посоветовала аптекарь, и поспешила домой.

Бежала, не чувствуя их тяжести, гонимая одной мыслью: скорее, скорее вернуться.

На скользкой заснеженной плитке у подъезда нога подвернулась, и в лодыжке вспыхнула острая, обжигающая боль. Я застонала, едва удержав равновесие, но даже не остановилась, чтобы перевести дух. Боль тут же утонула в более сильном, всепоглощающем чувстве страха за него. «Только бы с ним все было в порядке», — стучало в висках в такт бешено колотящемуся сердцу.

Я влетела в квартиру, сбросила пакеты в прихожей с таким грохотом, что сама вздрогнула, и, не снимая даже обуви, рванула в спальню.

— Тимур Альбертович?

Кресло было пустым, диван тоже. В комнате никого.

Паника, холодная и липкая, сдавила горло.

Ушел. Нашел в себе силы и ушел к себе. Идиот! — пронеслось в голове.

Я уже развернулась, чтобы бежать к нему в квартиру, как вдруг из ванной донесся приглушенный, но отчетливый звук падающего пластика. Что-то маленькое, бутылочка или тюбик, покатилось по кафелю.

Не сомневаясь ни секунды, я бросилась туда и распахнула дверь.

И застыла на пороге.

Он стоял, опираясь одной рукой о раковину, второй касался своих ребер.

На нем были только брюки и распахнутая рубашка. На левом боку, чуть ниже ребер, зияла страшная, окровавленная повязка, из-под которой по краям проступали синюшные и багровые разливы гематом.

Мой взгляд непроизвольно прошелся по его груди… По ключицам, по напряженным мышцам пресса. Он резко вскинул на меня взгляд, и в его глазах, темных и глубоких, мелькнуло что-то среднее между болью, досадой и… смущением.

Воздух в маленькой ванной стал вдруг густым и обжигающим.