Майло

Каждое утро последние пять дней я рисовал с миссис Уэлч. Каждый вечер последние пять дней я проводил в постели Пру. И каждую минуту между ними я жалел, что Том не доверился мне тогда. Потому что теперь каждое счастливое утро, проведённое с моим любимым учителем, или каждая восхитительная секунда с её дочерью, ощущается как песок, просачивающийся сквозь песочные часы.

Бóльшую часть своей жизни я либо желал, чтобы что-то закончилось, либо сам решал, когда это произойдёт. И мне ненавистно, что это, этот единственный момент, в котором я мог бы представить себя осевшим, закончится, хочу я того или нет.

И что хуже, я снова сделал себя редким гостем. Я сплю здесь, когда могу. Я ем здесь, когда приглашают. Я избегаю своих брата и сестру, когда это возможно. И у меня хватает наглости чувствовать себя героем, делая это. Помощь Уэлчам, всем им, заставляет меня чувствовать себя хорошо. И я мог бы предаться этому чувству, если бы позволил себе. Я мог бы со временем убедить себя, что это второй шанс. Чистый лист с хорошей семьёй, в которой каждый нуждается во мне, и всё так, как я реально могу обеспечить. Что для меня здесь есть цель.

Я мог бы сделать всё это, если бы моя собственная семья не была вот тут, неподалёку. Если бы мой брат перестал смотреть на меня, как на раненое животное, о котором я отказываюсь заботиться. Если бы Надя вообще начала на меня смотреть. Я не могу продолжать притворяться, что смогу построить здесь жизнь, не разобравшись сначала с жизнью, которую оставил позади.

Я просыпаюсь в постели Пру рядом с запиской, почерк на которой совпадает с той, что вытатуирована на моём бедре. Там написано: «Маме нужна была я. Напиши, когда проснёшься xo», так что я пишу.

Майло: доброе утро красотка

Майло: боюсь, сегодня придётся пропустить рисование

Майло: семейные дела

Майло: но увидимся позже *эмодзи сердечко*

С этим я собираю свою одежду и одеваюсь. Я замечаю, что Пру оставила моё кольцо, то, что я надел ей на палец прошлой ночью, на столике с моей стороны кровати. Я решаю оставить его. Теперь оно её, насколько я обеспокоен. Я не могу дать ей многого, но я могу дать ей это. Что-то, что будет напоминать обо мне, когда один из нас, кто бы это ни был, решит уйти или положить конец всему этому.

Потому что в последнее время я всё меньше и меньше уверен, что я буду тем, кто уйдёт.

Том просил меня помочь убедить его дочь, что там, снаружи, большой прекрасный мир, и я боюсь, что, что не должно ни для кого быть шоком, я превзошёл сам себя. Я вижу это в глазах Пру, когда рассказываю ей истории. В маленьких морщинках в их уголках, пока её улыбка растёт и растёт и захватывает всё её лицо после того, как я называю место, которое хотел бы показать ей когда-нибудь. Я думаю, она впервые представляет себя вне этого городка, в то время как я рассматриваю противоположное.

И это кажется недобрым с моей стороны — предлагать ей меню, которое Том может вырвать из её рук, когда наконец признает правду. Не то чтобы он видел это в таком свете. Но я провёл достаточно времени с его дочерью, чтобы ясно видеть: она будет здесь на следующем же рейсе, автобусе или поезде, как только получит новость. Она преданна. Она хороша. Она порядочная.

В отличие от меня.

Двадцать минут спустя я иду по длинной подъездной дороге к дому Сеф и Ника и нахожу Сеф сидящей на крыльце, укачивающей Харпер, пока та сосёт грудь. Деревья вокруг их дома только начинают желтеть в сезон, кончики каждого листа подёрнуты золотисто-жёлтыми и коричневыми тонами, грозя опасть.

Я улыбаюсь про себя, представляя, как буду сгребать кучи листьев с детьми. Наблюдать, как они прыгают в кучах снова и снова, пока я стою с граблями наготове, готовый воссоздать их, чтобы смягчить их падения. Интересно, понравится ли им тоже лепить снеговиков с их любимым наименее любимым дядей. Или прыгать по лужам весной. Я не могу представить, что Сеф и Ник будут делать со всеми ними в течение долгого лета без школы. Бьюсь об заклад, им понравилось бы прыгать с причала Пру. Интересно, умеют ли они уже плавать. Я мог бы помочь с этим.

Я мог бы.

— Сколько лет, сколько зим, — мягко говорит Сеф, когда я поднимаюсь по ступенькам крыльца. — Я уже начала гадать, не сорвался ли ты снова насовсем.

Я пропускаю этот укол, потому что заслуживаю его.

— Я знаю, — говорю я, вздыхая и плюхаясь в кресло-качалку рядом с её. Я протягиваю руку и сжимаю пятку Харпер, торчащую из-за одеяла, в которое она завёрнута. — Я…

— Избегал нас, — утверждает она. Её милая, нежная улыбка всё ещё на месте, как всегда. У Сеф есть уникальная способность выходить за пределы того, что может Алекc, когда доносит горькую правду. Сеф может заставить тебя осознать, что ты ведёшь себя как мудак, одновременно заставляя чувствовать себя в безопасности, увиденным и любимым. Я рад, что у детей Ника будет это.

— Сеф, я…

— Не осуждаю, — говорит она, всё так же качаясь, всё так же улыбаясь. — Я понимаю.

— Это была странная, блять, неделя, — говорю я, затем смотрю на малышку Харпер в панике. — Чёрт, извини! Бл...

— Во-первых, она младенец, так что можешь ругаться при ней. Во-вторых, надо мне напомнить, что первой комбинацией слов Леви были «мать» и «ёбаный», благодаря твоему брату, так что я думаю, у нас тут всё в порядке. — Сеф приподнимает детское одеяло, вытирает уголком молоко с губ Харпер, поправляет её и затем смотрит на меня понимающим взглядом. — Ник рассказал мне, что произошло на пивоварне na proshloy nedele — на прошлой неделе.

Я отталкиваюсь от пола обеими ногами, откачиваясь назад.

— Да? — Я не знаю, что ещё сказать.

— Он беспокоится о тебе, Майло. Он беспокоится о вас обоих.

Я смотрю на большое, желтеющее дерево, пока порыв ветра пролетает сквозь него.

— Я знаю. — Я облизываю губы, прежде чем выпустить долгий-долгий выдох. — Но у него и так достаточно поводов для беспокойства, — говорю я, не отводя глаз от ножки Харпер. — Ему нужно отпустить это.

— Думаю, он и пытается, — серьёзно говорит она. — Мы вообще-то ссоримся из-за этого.

— Пожалуйста, — отмахиваюсь я. — Вы двое не ссоритесь.

— О, ссоримся. Ты же знаком со своим братом? Он самый упрямый человек, которого можно представить, а у меня нрав ещё тот. — Она усмехается, её глаза превращаются в полумесяцы.

Я издаю тихий, рассеянный смешок.

— Майло, я твоя сестра уже пятнадцать лет, и мне хочется думать, что мы с тобой всегда понимали друг друга.

Я горячо киваю.

— Конечно, Сеф. Извини, если...

— Нет, я не пытаюсь давить на чувство вины. Я просто хочу сказать всё это перед следующей частью. Я люблю тебя и понимаю тебя, до некоторой степени… — Её губы на мгновение дёргаются в гримасу, прежде чем снова улыбнуться. — Но Нику нужно закрытие, Май. Он пытался сделать это самостоятельно. Он прошёл чёртову уйму терапии, вёл дневник, чёрт возьми, он даже пробовал какую-то странную травяную дрянь, которую порекомендовала ему моя мамаша-чудачка.

Она делает паузу, чтобы успокоить Харпер, которая начала хныкать, и помогает ей снова взять грудь.

— Но сейчас ты нужен ему. Ему нужно поговорить с единственными другими людьми, кто пережил то, что пережил он. Потому что у него есть всё, чего он хотел, а он всё ещё полон сожаления, и стыда, и боли, и… — Сеф шмыгает носом, и одна слеза скатывается по её лицу, затем другая. — Извини. Гребаные гормоны.

— Да, у меня тоже, — шучу я, вытирая собственную слезу большим пальцем.

Сеф смеётся, затем сглатывает, и слёзы продолжают медленно течь по её лицу.

— Это я позвонила по номеру 119, Майло. Я использовала свой.

— Что?

— Ник тоже дал мне один, в качестве свадебного подарка. И я использовала свой, чтобы заставить его использовать его.

— Но ты… — Я быстро моргаю, глядя то на неё, то на подъездную дорожку. — Почему?

— Вы с Надс были нужны мне. Вы были нужны мне здесь. Мне нужно, чтобы ты поддержал брата. Мне нужно, чтобы вы все наконец поговорили. Потому что мне нужен мой муж, а детям нужен их отец, присутствующий с нами, а не застрявший в прошлом.

Мой язык скользит по передним зубам, сдерживаясь за губами, пока новые слёзы вырываются на свободу.

— Блять, Сеф, мне так жаль.

— Никогда не извиняйся передо мной. — Она бьёт меня увядающим, материнским взглядом. — Я просто рада, что ты пришёл. — Она ненадолго протягивает руку, кладёт её на рукав моего свитера и сжимает всего один раз. — Я скучала по тебе, малыш. И я не хочу снова потерять тебя.

— Я тоже по тебе скучал. — Скучал. Я скучал по ней. Я скучал по Нику. Я скучал по Наде. Я скучал так сильно, что старался не называть это, не думать об этом так долго. Потому что я знал, глубоко внутри, с чем мне придётся столкнуться, чтобы действительно вернуть их в свою жизнь. Я знал, что не буду достаточно силён, чтобы попрощаться дважды. — Я так по всем вам скучал, — говорю я, сдерживая новые слёзы, пока глаза начинают гореть. — Господи, я был...

— Нет, — перебивает она, мягко качая головой и продолжая качаться в кресле. — Никаких сожалений. Никаких извинений. Ты теперь здесь.

— Я не могу пообещать, что буду большой помощью. — Я выдыхаю, откидываясь на спинку кресла. — Но я могу попытаться.

— Ну, почему бы тебе не начать так, как сделало бы большинство эмоционально недоступных мужчин, — говорит Сеф, тоже откидываясь на спинку кресла. Мы оба смотрим на подъездную дорожку, ветер гонит рано опавшие листья по траве. — Предложи ему схватить по пиву. — Она поворачивается ко мне, как раз когда я поворачиваюсь к ней, принимая её озорную улыбку. — И, к счастью, я знаю как раз то самое место.

После того как я принял душ, переоделся и позавтракал на скорую руку, я вышел из дома и направился на пивоварню. Я работал в передней части магазина, заполняя холодильники банками, пока Ник и Алекc вместе устанавливали систему кег. В конце концов, у них получилось, так что я опустошил последний ящик и набрался смелости предложить Нику выпить по пиву, когда они закончат. Он с готовностью согласился.

— Так, нам надо платить? Или…? — спрашиваю я, пока Ник достаёт нам две банки пива из холодильника в торговом зале.

Он ставит банку на стойку передо мной, прежде чем с стоном плюхнуться на табурет рядом с моим. Рукава его рубашки из фланели закатаны до локтей, обнажая большую татуировку на его правом предплечье. «Сефина» жирным шрифтом.

— Всё ещё только одна? — говорю я, указывая на его руку.

— Жена или татуировка? — шутит он, открывая своё пиво. — Да, только одна.

— Хочешь ещё? — спрашиваю я.

Он качает головой, допивая долгий глоток.

— Неа, я оставлю это тебе.

— Верно, — говорю я, открывая своё пиво и отпивая. Я поворачиваюсь к окну за стойкой, которое выходит на пивоварню, и смотрю на этикетку банки. «Туз червей», — гласит она. — Мне нравится это.

— Ммм? — говорит Ник, возвращаясь из своих мыслей. — А, да, мне тоже.

Я киваю, делаю ещё один глоток. Ник постукивает кончиками пальцев по стойке, пока наши колени отбивают такт, подрагивая в одном ритме. Минуты проходят в неловком, растянувшемся молчании.

— Смотри, — говорю я в тот самый момент, когда Ник говорит: — Слушай.

Мы оба смеёмся, затем я почёсываю бровь, уступая ему.

— После тебя.

— Я просто хотел сказать, что… мне жаль. Я пытался заставить тебя открыться прежде, чем ты был готов, и я понимаю, почему ты осадил меня. Я понимаю нежелание говорить об этом. Я и сам там был долгое время. Но я не хочу, чтобы мы просто… — он вздыхает, пощипывая переносицу, — …не разговаривали вовсе, потому что не можем говорить о прошлом.

— Мне тоже жаль, — говорю я, прежде чем сделать долгий глоток и поставить банку между нами. — Я… — Я кладу ладонь на стойку, постукивая пальцами по пропитке красного дерева. — Да, мне просто очень жаль. За многое. За то, что смеялся над этим, — говорю я, постукивая кончиком пальца по подставке с надписью «Пивоварня МУЖЧИН». — За то, что осадил тебя, когда ты пытался поговорить. За то, что не звонил чаще. За то, что не был рядом. Бл... — Я поднимаю руку и почёсываюсь возле уха, машинально отвлекаясь, пока собираюсь с мужеством. — За то, что никогда по-настоящему не благодарил тебя за роль, которую ты сыграл в моей жизни.

— О, — говорит Ник, качая головой, и его брови сдвигаются. — Нет, нет, нам не..

— Я люблю тебя, — говорю я ему и позволяю ему увидеть в моих глазах, что это искренне, прежде чем он отворачивается. — И мне потребуется время, чтобы открыться. Думаю, потребуется много времени, но я теперь попытаюсь. Я… — Я вдыхаю, долго и медленно. — Я не хочу продолжать убегать от того дерьма, что случилось с нами. Я не хочу… — Я двигаю сжатым кулаком вверх-вниз по центру груди, не зная, как выразить это плотное, тяжёлое чувство, что живёт там, — …держать это дерьмо запертым внутри.

— Я знаю, — говорит он, глядя вниз и опуская руку на моё плечо. — И я, эм… — Он встряхивается, похлопывает меня по плечу дважды, прежде чем крепко сжать его. — Я тоже люблю тебя, брат. — Ник убирает руку, кладя её на стойку.

— Полагаю, есть ситуации, которые ABBA не может исправить, — поддразниваю я, снова протягивая руку к пиву.

Лицо Ника дёргается, появляется застенчивая улыбка, и он поворачивает ко мне смягчённые глаза под стоическими бровями.

— Ты помнишь это?

Я допиваю последнее пиво.

— Конечно, помню, — говорю я ему. — Как я мог забыть?

Его губы выпячиваются, он медленно кивает, прежде чем сделать глоток. Я изучаю его в течение безмолвной минуты, замечая лёгкое, гордое выражение на его лице, пока он постукивает безымянным пальцем по банке в своей руке.

— Я бы не пережил и половины… — я обрываю себя, опасаясь другой стороны этого предложения и воспоминаний, которые оно может принести. — …не без тебя, чувак. Я знаю, что ты тоже был всего лишь ребёнком, но ты… — Я перестаю говорить, когда вижу, как дрогнула его нижняя губа. Он немедленно прикрывает её своей огрубевшей рукой.

— Я мог бы сделать больше, — говорит он, затем прочищает горло. Он опрокидывает банку, допивая её с громким глотком. — Я должен был сделать больше. Я никогда не должен был оставлять вас двоих там с ними. Я знаю это теперь.

Я качаю головой, но не могу заставить себя ответить на это. Прощать его за то, что он оставил меня и Надс, отчётливо похоже на прощение себя за то, что оставил Надс несколькими годами позже. А я не могу этого сделать. По крайней мере, пока нет.

— Ты вообще слышал о них?

— О маме и папе? — уточняет он, и я киваю. — Нет, — отвечает он, проводя ладонью по подбородку. — И, честно, надеюсь, никогда не услышу.

— Тебе не кажется, что мы должны простить их? — спрашиваю я. — Разве это не единственный способ освободиться от всего этого… — Я снова провожу рукой над грудью и тем плотным, тяжёлым чувством, что живёт там.

— Гнева? — предполагает Ник. Я киваю, понимая, что это именно оно. — Не думаю, нет. Мой, эм, мой терапевт сказал мне несколько месяцев назад кое-что, что действительно… ну, засело во мне. — Он прочищает горло, глядя на потолок прищуренными глазами. — Ты можешь решить, что у кого-то нет места за твоим столом, не надеясь, что они умрут с голоду.

Я отвожу взгляд, медленно кивая, обдумывая это.

— Я думаю об этом так, — говорит он, поворачиваясь ко мне. Я встречаю его взгляд. — Это я теперь решаю, кто будет в моей жизни. Мне не обязательно прощать маму и папу, потому что я сомневаюсь, что смогу это сделать. Но я также могу решить, что мне не нужно, чтобы они страдали, для того чтобы двигаться дальше. И, как есть, у меня уже есть много ртов, которых нужно кормить за моим столом. — Он сухо усмехается. — Я хочу, чтобы они были моим фокусом, дети. Так что мне нужно оставить это дерьмо позади, чтобы я мог ставить их на первое место. В этом есть смысл?

— Да, — говорю я, жалея, что у меня нет ещё одного напитка, за который можно было бы ухватиться. — Но, типа, как? Как мы просто…

— Не знаю, чувак. Но я знаю, что мы не выбирали, чтобы родиться у наших родителей. Мы уж точно не выбирали, чтобы они причиняли нам боль так, как делали это. Я знаю, что это меня очень злит иногда. Я знаю, что есть дни, когда я хотел бы приехать туда и высказать им всё. Я знаю, что есть моменты, когда я просто хочу, чтобы они тоже позвонили мне и умоляли о прощении. В основном, я знаю теперь, что я должен позволить всем этим чувствам пройти через меня, вместо того чтобы игнорировать их. Иначе они просто сгниют меня изнутри.

— Я всё ещё хочу, чтобы им было больно, — тихо признаюсь я, обдумывая его слова. — Думаю, я всё ещё… там.

— Это нормально, — говорит Ник, криво улыбаясь и пожимая плечом. — Пока что это в порядке. — Он хлопает меня по предплечью, прежде чем потянуться за барную стойку за двумя бокалами для дегустации и наполнить их из пивного крана. — Мы можем работать над этим… Ты перерастёшь это.

Я киваю, беру у него маленький бокал, пока Ник держит свой в воздухе между нами.

— Первым делом. — Он наклоняет свой бокал ближе к моему. — За решение о том, кто сидит за нашим столом, — говорит он, и мы чокаемся.

— Za Zdorovie, — говорю я, прежде чем выпить залпом.

— Я рад, что ты здесь, Майло, — говорит Ник, слезая с барного стула и хлопая меня по спине, пока обходит меня с опустевшим бокалом в руке, направляясь к задней части бара.

Я протягиваю ему свой бокал, когда он тянется за ним.

— Спасибо, чувак. Я тоже. — И я понимаю, говоря это, что быть больше нигде не хочу.