Гости ели и пили с достоинством. Даже когда атмосфера за столом превратилась в совсем «домашнюю», никто не напился — хотя было чем, спиртное выставили в ассортименте: и греческое вино, и местная медовуха, и даже маленький кувшинчик самогона, уже из местного сырья. Но дружинники, поглядывая на князя, пили умеренно, а сам Владимир и вовсе ограничился парой глотков.

Разговоры разговаривали интересные. Сергей даже удивился, выявив, насколько разные Мстислав и отец его, Владимир. Первый был горяч, быстр, насмешлив — воин до мозга костей. Этот — тяжелее, основательнее, думал прежде, чем говорить. Постепенно, с общих тем — о погоде, о дороге, о том, хорош ли урожай в этом году, — разговор перешёл на совсем неожиданные для Сергея вещи.

— Ты мне вот что скажи, — начал Владимир, пододвигая к Сергею чашу с мёдом, — ромеи, когда стены ставят, камень на известке кладут, что от воды крепче кости делается. Я велел ту известку в Киев везти. Но мало привезти — надо уметь печи разжечь, камень дробить, раствор мешать по науке, а не как бабы тесто на блины. У тебя, я гляжу, люди грамотные есть. Сможете ли наладить такое?

Сергей задумался на секунду. Сам он не был докой, но знал что дело это не хитрое, и вполне реальное.

— Сможем, — ответил он. — Если нужно — научим твоих людей.

Володя, сидевший рядом, вдруг подал голос:

— Княже, здесь и кирпич свой обжигают. Я видел: берут глину, месят, в формы заливают, потом в печь. Кирпич выходит ровный, крепкий. Лучше, чем из камня.

Владимир посмотрел на внука с интересом, потом снова перевёл взгляд на Сергея.

— Про кирпич слышал. Говорят, ромеи тоже так строят. Но у них секреты, а вы, я гляжу, их не таите. Это хорошо. Теперь о другом. — Он помолчал, покрутил чашу в пальцах. — Ещё сказывали мне, будто есть у вас составы такие, что сами вспыхивают. И будто можно соль каменную в кипятке развести, выпарить — и будет пыль, что лучше угля огонь раздувает. Есть ли у тебя люди, что в этом толк знают?

Сергей чуть не поперхнулся. Селитра. Князь говорил о селитре. Откуда? Неужели сам додумался?

— Есть, — ответил Сергей осторожно. — У нас есть люди, которые знают толк в таких составах. И соль каменную выпаривать умеют. И пыль ту получать. Но это знание — как меч. В хороших руках — защита. В плохих — беда.

— Любое знание таково, — кивнул Владимир. — Я не прошу тебя открыть мне секреты. Я хочу понять, можно ли с вашей помощью наладить такое в Киеве. Не сейчас — потом. Когда придёт время.

— Можно, — сказал Сергей. — Когда время придёт — научим.

Владимир откинулся на лавке, побарабанил пальцами по столу. Потом вдруг усмехнулся, покосившись на часы с кукушкой, которые всё ещё висели на стене.

— И последнее. Попы твердят: «круг луне», «индикт», «от сотворения мира»… Я эти числа слушаю — в голове звон. А ты мне скажи, как люди звёздные пути считают? Какая в том польза для смерда и для воина? Мне нужно, чтобы урожай знали сеять вовремя и чтобы корабли в море не терялись. Твои люди звёздные книги читают или только на греческой мудрости сидят?

Сергей не успел ответить — Володя заговорил первым.

— Читают, княже! У них труба есть — телескоп называется. В него звёзды видно так близко, будто рукой подать. И Луна там не гладкая, а в горах и ямах. И планеты движутся по своим кругам, и всё это можно посчитать наперёд. У них есть книги, где написано, когда будет затмение и где взойдёт та или иная звезда. Я сам видел! — Он осёкся, сообразив, что говорит слишком горячо, но Владимир уже смотрел на него с прищуром.

— Затмение, — медленно проговорил он. — Ты хочешь сказать, что можно знать наперёд, когда солнце погаснет?

— Можно, — тихо ответил Володя. — Это не чудо. Это просто счёт.

Владимир перевёл взгляд на Сергея, и в этом взгляде читалось что-то новое. Он словно прикидывал, сколько ещё таких знаний хранится в этой странной крепости и какую цену они могут иметь для его державы.

— Счёт, — повторил он задумчиво. — Значит, звёзды можно считать, как овец в стаде. И знать, когда волк придёт. — Он помолчал. — Это хорошая наука.

Они ещё долго говорили с князем. Разговор тёк неторопливо, перескакивая с одного предмета на другой — от строительства стен до выплавки железа, от выплавки железа до устройства государства. Сергей отвечал, как умел, — коротко, по существу, стараясь не вдаваться в детали, которые сам понимал не до конца. Но когда ему не хватало словарного запаса — а это случалось часто, особенно в описании сложных вещей, — на помощь приходил Володя.

Мальчик объяснял то, что Сергей не мог выразить словами древнего языка. Он уже знал и современные термины, и их примерные аналоги в здешней речи. Получалось не всегда гладко, но вполне успешно. Владимир слушал внука с тем же вниманием, что и Сергея, и в его глазах читалось не только любопытство, но и растущее уважение. Не к знаниям — к тому, как мальчик их подаёт. Спокойно, без бахвальства, с достоинством.

Разговор снова зашёл о звёздах. Владимир, отхлебнув чаю, задумчиво произнёс:

— Вот ты всё про звёзды говоришь. Я и сам на них глядел, чтобы не сбиться в пути. Но что делать, коли дождь или туман на неделю? Как тогда корабли в море не теряются?

Сергей переглянулся с Володей, и тот едва заметно улыбнулся.

— Есть один способ, князь, — сказал Сергей, отставляя кружку. — Он не от звёзд зависит и не от солнца. Дай мне обычную швейную иглу и кусок того чёрного камня который железо к себе тянет.

Владимир нахмурился, недоверчиво покосился на Сергея.

— Магнит-камень? Тот, что греки «геркулесовым» зовут? Есть такой. — Он хмыкнул. — Но игла… это по-бабьи. Ты что задумал?

— Если потереть иглу о тот камень, она начнёт чуять север, — спокойно ответил Сергей. — Её кладут на щепку в миску с водой. Как бы ни качало ладью, щепка повернётся, и игла укажет, где восход, а где закат, даже в самую чёрную ночь.

Владимир долго молчал. Его пальцы, лежавшие на столе, чуть заметно постукивали по дереву.

— Игла, что чует север… — медленно проговорил князь. — Не колдовство ли? Или тоже наука?

— Тоже наука, — вставил Володя. — Я сам пробовал. Работает.

Владимир перевёл взгляд на внука, потом снова на Сергея. И, словно приняв какое-то решение, кивнул.

— Если правду говоришь — вели делать. Но чтобы о том молчали до времени. Кто море в тумане видит, тот и войну выигрывает.

Сергей кивнул. Он понимал: этот разговор — не просто обмен любезностями. Это была сделка. Негласная, не скреплённая клятвами, но оттого не менее прочная. Князь киевский только что получил ещё одну причину считать Новороссийск не врагом, а союзником. И, возможно, самым ценным из всех.

Дверь отворилась без стука — просто распахнулась, и на пороге встал генерал.

Сергей обернулся на звук и замер с кружкой в руке. За полгода он привык видеть Максимова либо в парадном кителе с орденами, либо в тулупе и ушанке. Сейчас на генерале был доспех. Не тот трофейный хлам, что валялся в арсенале и который раздавали ополченцам, а нечто, над чем умельцы корпели последние месяцы в мастерской.

Основа была варяжская — длинная кольчуга из мелкого, двойного плетения, до середины бедра. Но поверх неё, на плечах и груди, лежали пластины воронёной стали, глубокого сине-чёрного цвета. Каждая пластина крепилась к кожаной основе потайными заклёпками, и Сергей, присмотревшись, понял, что это не просто железо. Пластины покрывал слой серебра — тонкий, ровный, без единого пузырька, какой получается только при гальванике. Похоже что умельцы впервые в этом мире нанесли гальваническое покрытие на боевой доспех.

Серебро было матовым, не слепящим, но в свете свечей и масляных ламп оно будто впитывало огонь и отдавало его обратно мягким, лунным сиянием. По краям каждой пластины шла гравировка — тонкая, механически ровная, явно сделанная бормашиной, а не резцом: переплетающиеся змеи, скандинавский орнамент, который местные признали бы за свой, но исполненный с недостижимой для них точностью.

Нагрудная пластина, самая широкая, несла на себе двуглавого орла — не геральдического, стилизованного, а живого, хищного. Орёл был вырезан из листа латуни и приклёпан поверх стали. Глаза его горели искусственными рубинами, явно выдранными из какой-то бижутерии.

Наплечники — широкие, изогнутые по форме дельтовидной мышцы — крепились к кольчуге кожаными ремнями с серебряными пряжками. На каждом наплечнике — по три продольных валика, отполированных до блеска и покрытых лаком, чтобы не тускнели. Наручи и поножи повторяли анатомию: не грубые трубки, а гнутые по руке и голени пластины, схваченные шарнирами. Каждый шарнир — ювелирная работа, выточенная из латуни на токарном станке.

Шлема на генерале не было. Он держал его в сгибе локтя — высокий, варяжский, с полумаской и бармицей. Но и его умельцы переделали. Вместо грубых прорезей для глаз — аккуратные, овальные вырезы, обведённые серебряным кантом. На навершии шлема сидел литой орёл с расправленными крыльями, отлитый из переплавленного серебра.

Плащ был новым — чёрным, подбитым алым шёлком, с золотым шнуром на груди. Он спадал с плеч тяжело, как знамя. Генерал шагнул в зал, и свет люстры дрогнул на серебряных пластинах. Дружинники князя, только что расслабленно сидевшие за столом, разом подобрались. Сам Владимир выпрямился на лавке, и его лицо, только что добродушное, стало оценивающим.

Максимов подошёл к столу, кивнул Сергею и остановился напротив князя. В наступившей тишине было слышно, как в углу тикают часы.

— Здрав буди, великий князь, — произнёс генерал низким, рокочущим голосом. — Я — Пётр. Князь этой крепости. Рад видеть тебя в добром здравии.

Владимир медленно поднялся. Два правителя стояли друг напротив друга — один в алом плаще и золочёной кольчуге, другой в воронёной стали и серебре. Князь был выше ростом, но генерал — шире в плечах, тяжелее, и доспех его казался не просто бронёй, а чем-то мистическим, божественным.

— И я рад, — ответил Владимир, вглядываясь в лицо генерала. — Наслышан о тебе. Теперь вижу: не врали. У тебя доспех, как у василевса, а люди твои говорят, что ты сам из простых воинов вышел.

— Из простых, — кивнул генерал. — Но здесь, — он обвёл рукой зал, — мы все вышли из простых.

Он опустился на лавку — не во главе стола, где сидел Владимир, а рядом, оставив главенство гостю. Сергей подвинулся, уступая место.

Дождавшись когда генерал усядется, сел и Владимир, помолчал немного, отпил из кружки и заговорил — теперь уже не так, как с Сергеем.

— Твои люди умеют многое, — начал он. — Я видел крепость. Видел отроков, которых вы учите. И хочу понять, чего хочешь ты. Для себя. Для своих людей. Мы — соседи, и соседи надолго. Хочу знать, будете ли вы мне братьями или станете ещё одной занозой, которую придётся терпеть.

Максимов выслушал, не перебивая. Потом ответил.

— Мы не ищем чужого. Нам не нужны твои земли, твои города. У нас есть всё, что нужно для жизни, и мы никуда не уйдём. Но мы не отшельники и не прячемся за стенами. Мы будем торговать. Будем учить тех, кто захочет учиться. Будем защищать тех, кто попросит защиты. И будем бить тех, кто придёт к нам с мечом.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Ты спрашиваешь, будем ли мы братьями? Я отвечу так. Брат — это тот, кто не ударит в спину, когда ты отвернёшься. Брат — это тот, кто даст воды, когда ты изнемог. Мы не просим у тебя ничего, кроме мира. Но если мир будет — ты получишь больше, чем дают союзы. Ты получишь знания, которых нет ни у кого. Ты получишь оружие, от которого бегут целые рати. Ты получишь крепость, которая прикроет твой южный край от любого врага. И всё это — просто за то, чтобы мы жили здесь и делали то, что умеем.

Владимир выслушал молча. Его пальцы, лежавшие на столе, чуть заметно постукивали по дереву. Потом он усмехнулся в бороду.

— Ты говоришь как купец, который знает цену своему товару. Но я не торгуюсь. Я предлагаю скрепить наш уговор так, как скрепляют уговоры между равными. Не кровью и не клятвами на мечах — это для воев. Я предлагаю породниться. У тебя есть дочь? Или внучка? Отдай её за моего сына — и будем единым родом. А нет дочери — так, может, есть женщина в твоём роду, которую ты хочешь выдать за князя?

Генерал покачал головой.

— У меня нет дочерей, великий князь. И внучек нет. Я здесь — как отец для всех, но родных детей Бог не дал.

Он помолчал, бросил короткий взгляд на Сергея и вдруг сказал:

— Но вот воевода. Он — моя правая рука. Ты уже знаешь его. Он спас твоего сына. Он учит твоего внука. Он сражался за нас и за тебя. И у него скоро родится сын. Если тебе нужен родственный союз — породнись с ним. Отдай какую-нибудь из своих дочерей за его сына, и это будет та же связь, что и через меня. Я слово даю.

Сергей поперхнулся воздухом. Он сидел, глядя на генерала, и не верил своим ушам. Вот так, без предупреждения, без спроса — взять и выставить его нерождённого сына — да и сына ли? Разменной монетой в большой политике? У него внутри всё напряглось. Но он смолчал. Не стал перечить, не стал вставлять слово поперёк. Потому что понимал — не время.

Владимир перевёл взгляд на Сергея и долго смотрел на него. Потом кивнул — не спеша, с тем же выражением, с каким до этого разглядывал доспех генерала. Оценивая.

— Это хорошая мысль, — произнёс он наконец. — Моя младшая дочь Предслава ещё не просватана. Если у твоего воеводы родится сын — пусть будет так. Я дам за ней хорошее приданое. И тогда мы станем одним родом.

Он протянул руку через стол. Генерал пожал её — крепко, по-мужски. Потом Владимир повернулся к Сергею и точно так же протянул руку ему. Сергей пожал княжескую ладонь, всё ещё ощущая лёгкий звон в ушах.

— Значит, договорились, — подытожил Владимир и снова взялся за кружку. — А теперь расскажи мне, князь, как твои люди делают тот красный кирпич. Я видел ваши печи. Это не простая глина. Там какая-то добавка, иначе бы он трескался. Что вы в неё кладёте?

Максимов усмехнулся, и разговор покатился дальше — уже без прежнего напряжения, как между своими. Говорили о песке и извести, о температуре обжига, о том, как рубить шахту для добычи глины. Сергей слушал вполуха, всё ещё переваривая то, что только что случилось. Его сын — ещё не рождённый, даже не названный — только что был помолвлен с княжной. И это было настолько невероятно, что он просто сидел и молча пил чай, глядя на огоньки свечей.

* * *

Князь гостил ещё три дня.

Для Сергея эти дни слились в один бесконечный, выматывающий марафон. С утра, едва рассветало, Владимир уже был на ногах — свежий, цепкий, жадный до всего, что можно посмотреть и пощупать. И Сергей, как правая рука генерала, вынужден был таскаться с ним по всем мастерским, от домны до кузницы, от кузницы до кирпичного заводика, от кирпичного заводика до дракаров.

Князь вникал во всё. Он не просто смотрел — он задавал вопросы, от которых у мастеров порой округлялись глаза. Сколько частей песка на часть извести? Почему воздух в домну подаётся снизу, а не сбоку? Как долго выдерживать кирпич в печи и при каком жаре? Сергей переводил, уточнял, сам порой лез в записи, которые ему оставляла Анна. К полудню голова гудела, ноги ныли, а князь только входил во вкус.

После обеда начиналось второе испытание — пир. Не тихие посиделки за чаем, как в первый день, а полноценный, расширенный, с дополнительными лицами. Владимир приглашал за стол своих ближних воевод — тех, что помоложе и покрепче. Генерал выставлял офицеров. Главное соревнование — кто больше выпьет.

Сергею тоже приходилось. Не много, не до дна — но постоянно. Таков был ритуал: каждый тост, каждую здравицу, каждый новый гость за столом требовал хотя бы глотка. И он глотал — вино, местную медовуху, — и к вечеру в голове стоял туман, а язык начинал заплетаться.

Финал был всегда одинаков. Дружинники князя, ещё вчера державшиеся с достоинством, к полуночи накидывались в дрова. Кто-то спал, уронив голову на стол. Кто-то мычал песни, которых никто не понимал. Один, самый молодой, пытался достать кукушку из часов, пока не рухнул на лавку. Князь пил наравне со всеми, но оставался твёрд — только глаза краснели да голос становился ниже. Рядом с ним всегда сидели двое-трое трезвых ближников, которые в рот не брали хмельного и следили за порядком. Офицеры девятиэтажки держались по-разному. Горохов напивался, но оставался весел. Дронов мрачнел и начинал чертить какие-то схемы прямо на столе, тыча пальцем в пятна от соуса. Петров аккуратно опрокидывал рюмку, «крякал», и молчаливо зыркал по сторонам. Колян, — а он тоже как-то просочился, тихо сползал под стол и спал там, свернувшись калачиком, пока его не вытаскивали за ноги.

Сергей держался до последнего, но на третью ночь сдался. Его растормошила Анна — он даже не заметил, как она вошла. Взяла за плечо, встряхнула.

— Идём.

Он поднялся, кивнул князю — Владимир махнул рукой, мол, ступай, воевода, — и, шатаясь, побрёл в их временную квартиру. Упал на лежанку, не раздеваясь, и провалился в темноту.

На четвёртый день гости отбыли.

Собирались недолго. Княжьи дружинники, мучимые похмельем, строились неровной колонной, кутаясь в плащи. Кони фыркали паром, переступали с ноги на ногу. Сергей стоял у ворот, накинув тулуп поверх кольчуги, и ждал, пока закончатся прощания.

Владимир вышел последним. Он был в том же алом плаще, но без шлема — седые волосы схвачены простым кожаным ремешком. Остановился напротив генерала, обменялся с ним короткими словами — Сергей не слышал, о чём они говорили, но видел, как оба кивнули, потом обнялись.

Уже шагнув к коню, князь неожиданно повернулся к Сергею. Подошёл вплотную — так, что стал слышен запах конского пота и дыма, въевшийся в плащ.

— Береги сына, воевода, — сказал он негромко. — Я своё слово держу.

Сергей молча кивнул. Владимир хлопнул его по плечу — тяжело, по-мужски, — и, развернувшись, пошёл к коню.

Колонна тронулась. Застучали копыта о мёрзлую землю, зазвенело железо, захлопали на ветру знамёна. Сергей стоял у ворот и смотрел им вслед, пока последний всадник не скрылся за гребнем холма. Потом медленно, не торопясь, побрёл к дому. В ушах ещё стоял гул вчерашнего пира, в висках — тупая, ноющая боль. Но на душе было спокойно.