Но утром римский корабль ушёл. Сергей в тот момент грелся в сторожке — как раз передал ПНВ Коляну и присел к печурке, вытянув затёкшие ноги. И Колян, то ли задремал на посту, то ли просто отвлёкся на что-то в степи — потом божился, что проверял море каждые десять минут, — но момент отплытия упустил. Когда рассвело и туман над водой рассеялся, на месте дромона уже никого не было. Только далеко на горизонте, почти у самого края видимости, белел парус. Римляне ушли тихо, без прощальных церемоний, без утреннего визита вежливости. Снялись с якоря в темноте и взяли курс на юг.

Тревогу объявлять не стали. Незачем. Вместо этого Сергей, выругавшись сквозь зубы, спустился с крыши и доложил генералу — и о ночной лодке, и о бегстве римлян. Максимов выслушал, сунул в рот пустую трубку и молча кивнул. Потом приказал собрать поисковую группу.

Сергей лично возглавил отряд. Они двинулись к западной косе — туда, где ночью он заметил лодку. Шли быстро, рассыпавшись цепью. Следы нашлись почти сразу: примятая трава, сломанный кустарник, глубокие борозды на песке. Тут явно волокли что-то тяжёлое. А потом, у самой воды, обнаружили следы борьбы — кровь на песке, уже замёрзшая, обрывок кожаного ремня, сломанное весло.

Тут же, не откладывая, провели перекличку всего гарнизона. Выяснилось быстро: пропали двое. Дружинники Бабки, из тех, что стояли в ночном карауле у западного частокола. Оба — опытные вои, не первый год в деле. И вот — исчезли, как не было.

— Языка, значит, взяли… — задумчиво произнёс генерал, когда ему доложили о находке. Он стоял у окна в своём кабинете, глядя на море, и покусывал мундштук пустой трубки. — Хитро. Ночью высадились, сняли часовых, погрузили в лодку — и на корабль. А теперь везут в Константинополь. Допрашивать будут.

— Может, догоним? — предложил Петров. — У нас драккары шустрые, ветер попутный. До полудня нагоним.

Генерал отмахнулся, не оборачиваясь.

— А смысл? Догоним — и что дальше? На абордаж их брать? Даже если чудом возьмём — потери будут такие, что вся победа смысла не будет иметь. Допустим, потопим их. И что мы получим? Войну с Византией. А нам это надо? Вот именно. Не надо. Поэтому никакой погони. Пусть уходят.

Он повернулся, обвёл всех взглядом.

— То что они взяли языка, это плохо, но не критично. Дружинники не знают кто мы на самом деле, и если и расскажут, то только про частокол, вышки, численность гарнизона. Ничего другого из них не вытянуть, как ни пытай. Потому что сами этого не знают. Так что ущерб — минимальный. А риск — огромный. Нет. Погони не будет. Вопрос закрыт.

Генерал помолчал, прокашлялся, и продолжил — теперь уже другим тоном, сухим, уставным, каким обычно отдавал приказы.

— В связи с происшествием во вверенном мне подразделении вводится особый режим. Первое: с наступлением темноты и до полного рассвета запрещается любое передвижение за пределами укреплённого периметра. Периметр — частокол и вышки. Всё, что за ними, — зона ограниченного доступа. Ночью на берегу, в степи, у реки — чтобы никого. Часовые на постах — в удвоенном составе. Смена караула — в присутствии старшего.

Он загнул палец.

— Второе: в светлое время суток за пределы периметра выходить только группами. Минимальный состав группы — три человека. Никаких одиночек. Рыбаки, пастухи, дровосеки — все, кто по делу отлучается, докладывают старшему и получают разрешение. Без разрешения — ни шагу. За нарушение — трое суток гауптвахты.

Он загнул второй палец.

— Третье: утренняя и вечерняя перекличка всего личного состава. Утром — перед разводом, вечером — после ужина. Каждый старший по своему подразделению докладывает полковнику Петрову о наличии людей. Отсутствующие — с объяснением причин. Если кто-то не вышел на перекличку — немедленно докладывать мне. Вопросы?

Вопросов не было. Все понимали: после того, что случилось ночью, это не прихоть, а необходимость. Римляне показали, что могут действовать тихо, быстро и дерзко. И если они сумели снять двоих часовых, не подняв тревоги, — значит, охрана была недостаточной. Значит, нужно усиливать.

Генерал стукнул пустой трубкой о край стола и закончил:

— Режим вводится с сегодняшнего дня. Петров — подготовить приказ, довести до всех старших. Выполнять.

После насущного, Максимов затронул ещё несколько тем к которым Сергей не прислушивался, его вотчины это не касалось, и распустив совещание, попросил задержаться основной состав: Петрова, Дронова, Степана Ильича, Горохова, Сергея и Анну. Остальные потянулись к выходу, переговариваясь вполголоса. Колян, уходя, бросил на Сергея вопросительный взгляд — тот едва заметно качнул головой: мол, потом расскажу. Дверь закрылась, в комнате стало тихо. Максимов повернулся к жене, выглянувшей из кухни:

— Вера, сделай нам чаю, будь добра. И покрепче. Разговор будет долгий.

Вера Степановна кивнула и скрылась за дверью. Генерал подождал, пока стихнут её шаги, и заговорил теперь уже совсем другим тоном, без уставной сухости.

— Я хочу, чтобы вы понимали, с чем мы столкнулись. То, что знают дружинники — а они расскажут, римляне умеют развязывать языки, — может подтолкнуть их к прямому нападению. Дружинники не знают реального положения вещей, но они знают другое: каменная крепость набита сокровищами, и римляне могут рискнуть. Тем более что силы они могут выставить не чета варягам и хазарам с печенегами.

Он обвёл всех взглядом и продолжил — медленно, словно рисовал картину.

— Представьте: тридцать дромонов на рейде. Это не драккары с горсткой воинов. Это полноценный десант. На каждом корабле — три сотни легионеров, а то и больше. Десять тысяч обученных, дисциплинированных бойцов.

Он встал, прошёлся по комнате, остановился у окна.

— У них есть свои машины — баллисты, катапульты. Дальность и точность — явно выше, чем у наших самоделок. Они пристреляются и подавят батарею на крыше. Потом подведут осадные башни, и под прикрытием лучников и пращников подкатят к частоколу. Наши зажигалки — это хорошо, но против осадной башни, обшитой мокрой кожей, они почти бесполезны. Потом — таран. Штурмовые лестницы десятками, со всех сторон. И вот тогда начнётся мясорубка.

Он сделал паузу, сунул в рот пустую трубку — просто по привычке, — и продолжил:

— Если мы отобьём первую атаку — хорошо. Но они не уйдут. Римляне умеют ждать. Обложат нас со всех сторон, перекроют реку и море, и будут сидеть, пока у нас не кончатся припасы. А их у нас, как вы знаете, месяца на три, не больше. Потом — голод, болезни и прочие неприятности. И вот тогда они пойдут снова, и этот штурм мы уже можем не пережить.

Он замолчал. Все сидели, переваривая услышанное. Сергей смотрел на генерала и мысленно прокручивал сценарий. Десять тысяч легионеров. Это в десятки раз больше, чем у них патронов. Даже если каждый выстрел будет попадать в цель — всё равно не хватит.

— Но это — худший сценарий, — генерал словно прочитал его мысли. — И я не думаю, что он случится завтра.

Он вернулся к столу, взял кружку с чаем, которую Вера Степановна успела принести и поставить перед ним, и сделал глоток.

Сергей, понимая, что вопрос, возможно, наивен, всё же спросил:

— А когда? Ну, если решат напасть — когда ждать?

Генерал хмыкнул, поставил кружку на стол.

— Ориентироваться надо на минимальный срок. Время, пока они доплывут до своего хозяина и вернутся обратно. Плюс время на сборы. А вот сколько это займёт — тут я пас. Анна, — он повернулся к ней, — как там с исторической точки зрения? Смогут ли они быстро обернуться и какие силы выдвинут, если решат напасть?

Анна выпрямилась, поправила челку, и заговорила — обстоятельно, как всегда, когда речь заходила о её теме.

— Давайте посчитаем. От нас до Константинополя по прямой — около восьмисот километров. Дромон идёт со скоростью пять-шесть узлов при попутном ветре, это примерно десять километров в час. Но ветер не всегда попутный, да и ночью они, скорее всего, будут стоять. Значит, в сутки — около ста двадцати-ста пятидесяти километров. Итого — дней пять-шесть пути в один конец. Плюс время на доклад василевсу, плюс обсуждение, плюс сборы. Бюрократия в империи работает медленно, даже в военное время. Так что на всё про всё — минимум месяц, а скорее — полтора-два.

Она снова поправила чёлку.

— Теперь — какие силы. Если они решат, что мы угроза, и захотят действовать наверняка, они пришлют не один дромон и не два. Речь пойдёт о полноценной эскадре. Это может быть флот фемы — военно-административного округа. Каждая фема выставляет до десяти дромонов. Плюс императорский флот — ещё столько же. Итого — тридцать-сорок кораблей. На каждом — от ста до трёхсот человек десанта, в зависимости от размера судна. Это морская пехота, натренированная для абордажа и высадки. Плюс лучники, плюс инженеры для осадных машин.

Она подняла глаза.

— Если они пришлют тридцать дромонов — это будет армия в шесть-девять тысяч человек. Против наших пятидесяти бойцов и сотни ополченцев с арбалетами. Да, у нас есть огнестрел и ракеты. Но у них — численность, дисциплина и тысячелетний опыт осад. При Кремионе, например, имперский флот высадил десант и взял крепость за три дня. А это была не рыбацкая деревня с частоколом.

Она села на место.

— Так что, если они решат напасть, ждать придётся месяца два. Но когда они придут — это будет не налёт. Это будет полноценная военная операция. И готовиться к ней надо уже сейчас.

Генерал обвёл всех взглядом, постучал пустой трубкой о край стола.

— Есть мнения, товарищи офицеры?

Молчание. Все переглядывались, но никто не решался заговорить первым. Потом Дронов, сидевший у окна, негромко, почти несмело произнёс:

— Если только порох…

Генерал поднялся, прошёлся от стены к стене — три шага туда, три обратно.

— С порохом пока туго. Полковник, — обратился он к Петрову, — сколько ещё времени, пока ямы созреют?

Петров поднялся, поправил китель, кашлянул в кулак. Он всегда так делал, когда нужно было докладывать что-то, что могло не понравиться.

— Минимум месяц, товарищ генерал. И то — это только одна, экспериментальная. С вентиляцией, с добавками, с постоянным увлажнением. Остальные — позже. Там процесс ещё идёт, бактерии только-только размножаться начали.

Генерал пожевал губу.

— И сколько предполагаете взять с этой ямы?

— Она большая, больше десяти кубов, — Петров заглянул в планшет. — По расчётам — около двухсот килограммов селитры. Может, немного меньше, зависит от качества исходного сырья. Но есть ещё одна проблема. — Петров замолчал.

— Ну? Что за проблема? Не томи. — поторопил его генерал.

— Сера. С тем, что купили у купцов, выходит не больше десяти килограммов. Непопулярный это продукт здесь, можно сказать, по случаю торгуют. А нам, если готовить классический дымный порох, серы нужно примерно столько же, сколько селитры.

Генерал кивнул.

— Знаю. Но там, помнится, говорили, что можно и без серы обойтись? Что там за смесь такая?

Дронов оживился, подался вперёд.

— Можно, товарищ генерал. Если смешать селитру с углём без серы — смесь будет гореть, и гореть бурно. Но это будет не порох в классическом смысле, а так называемая «селитро-угольная смесь». Она работает, мы испытывали. Плюсы: проще в изготовлении, меньше компонентов. Минусы: горит медленнее, чем порох с серой, даёт больше нагара, воспламеняется хуже. Для пушек и ружей она слабовата, давление в стволе будет нестабильным. А вот для бомб, гранат и зажигательных зарядов — вполне годится. По сути, это те же наши зажигалки, только на более мощной основе. Если серы не будет — воевать можно, но качество пострадает.

Генерал выслушал, кивнул.

— А еще какие-то способы добычи селитры имеются?

Петров снова кашлянул в кулак, поправил очки.

— Есть, товарищ генерал. И в этом направлении тоже думаем. Селитру можно искать в природных отложениях. Например, в пещерах и гротах по побережью, где гнездятся птицы. Птичий помёт за десятилетия накапливается толстыми слоями, а из него при доступе воздуха и влаги образуется селитра. Местные её иногда собирают, но не понимают ценности — используют как удобрение или вообще не трогают. Но это поиск, а значит время, шанс наткнуться на искомое сразу конечно есть, но он минимален.

Сергей слушал и понимал: отправлять пешую экспедицию непонятно куда — дело такое, не самое удачное. Даже на лошадях. Степь кишит кочевниками всех мастей, напорешься на печенегов или хазар — и всё, каюк. Ни селитры, ни людей. А каждый человек сейчас на вес золота.

Он откашлялся и, дождавшись паузы, подал голос:

— Товарищ генерал, разрешите предложить. Пешую экспедицию посылать — дело рискованное. Но можно пройти вдоль побережья на драккарах. Идти вдоль берега, осматривать скалы, гроты. Если есть пещеры с птичьими базарами — с воды их видно. Заодно и карту побережья уточним, а то мы дальше тридцати вёрст ничего толком не знаем. И второе: давайте всё-таки вскроем одну яму. Может, мы ошибаемся, и селитра там уже есть? Ну, хотя бы частично. Проверим — будем знать наверняка. Если процесс уже пошёл — это одно. Если нет — будем думать дальше.

Генерал выслушал, пожевал губу, переглянулся с Петровым.

— А что, дельно. Драккары всё равно без дела стоят, не найдут, так народ хоть попрактикуется.

— И по ямам, — продолжал генерал, возвращаясь к столу. — Сколько их всего?

Петров, не заглядывая в планшет, ответил сразу — видно было, что эти цифры он знает наизусть:

— Первой очереди — три, плюс экспериментальная, товарищ генерал. Второй — пять. Третьей — восемь. Итого семнадцать.

Генерал покивал медленно, словно что-то подсчитывая в уме.

— Помню, помню… Суммарно, если верить расчётам, ожидается больше трёх тонн выход?

— Так точно, товарищ генерал. По самым скромным прикидкам — от трёх, трёх с половиной тонн селитры.

Максимов снова заходил от стены к стене, на этот раз быстрее, и в его шагах чувствовалось едва сдерживаемое нетерпение.

— Три тонны… — повторил он. — Вот где сила. Не камнемёты, не стрелы — порох. Настоящий порох. С ним мы сможем диктовать условия кому угодно. Хоть римлянам, хоть хазарам, хоть самому чёрту. — Он остановился, резко развернулся. — С остальными ямами что?

Петров тут же подобрался.

— Ещё одиннадцать штук в процессе закладки, товарищ генерал. Сами понимаете, дело не быстрое. Нужны отходы — навоз, зола, органика. Нужна известь для подщелачивания. В подвале уже половину штукатурки сняли.

Генерал остановился, развернулся.

— Понадобится — и со всего дома снимите, — отрезал он. — Хоть до бетона. Мне нужен порох, Петров. Много пороха! Чтобы каждая яма дала максимум. Чтобы мы могли встретить любой флот, любой десант. Понимаешь?

— Так точно, товарищ генерал.

— Вот и работай. Времени у нас — от силы полтора месяца. За этот срок всё должно быть готово.

— И вот ещё что, — генерал повернулся к Дронову. — Что там с орудиями? Подвижки какие-то с прошлого доклада есть? Давай подробнее: что сделали, почему сделали, как сделали.

Дронов встал, и дождавшись кивка генерала, начал докладывать. Говорил он не спеша, обстоятельно — видно было, что тема для него не просто служебная, а глубоко личная.

— Так точно, товарищ генерал, подвижки есть. Кроме мелкокалиберных орудий и мушкетов, которые мы уже испытывали, подготовили к тестам средний калибр. Начну по порядку.

Он достал из кармана сложенный лист, расправил на столе — это был хорошо прорисованный чертёж.

— Ручные пищали и мушкеты до тридцати миллиметров. Здесь всё относительно просто. Стволы делаем из обычной полудюймовой или дюймовой усиленной стальной трубы. Идёт хорошо, без особого риска. Заглушаем казённую часть, сверлим запальное отверстие, крепим к ложу — и готово. Дальность пока скромная, но для массового ополчения — самое то. Просто, дёшево, надёжно. Эти уже можно запускать в серию.

Он перевернул лист.

— Теперь лёгкие пушки, пятьдесят-шестьдесят миллиметров. Здесь сложнее, давление пороховых газов выше. Поэтому казённую часть усиливаем муфтой. Берём отрезок трубы большего диаметра, насаживаем сзади, завариваем. Получается утолщение в казне, где давление максимальное. Заряды, конечно, придётся подбирать аккуратно, с запасом не перебарщивать. Но в целом — рабочая схема. Ждём порох, чтобы проверить.

Генерал кивнул, но промолчал, ожидая продолжения.

Дронов сложил лист и убрал обратно в планшет.

— Итого: ручные пищали готовы к серии, испытаны. Лёгкие пушки — ждут испытаний с местным порохом. Тяжелые орудия пока в процессе, но первый образец не заставит себя ждать. Думаю месяц, может немногим больше, можно будет его пощупать.

Генерал отхлебнул остывший чай, помолчал, потом похвалил Дронова, и снова повернулся к Петрову.

— Что с капсюлями? Сколько есть в запасе?

Петров покосился на планшет, но, как и прежде, ответил по памяти:

— Самих колпачков сделали много, товарищ генерал, штампуем вволю, благо материал есть. А вот начинённых пока немногим больше двух тысяч. Начиняем массой со спичек, но в планах перейти на чистую бертолетку, как только химики наладят производство. Со спичек, сами понимаете, процесс долгий, кропотливый, каждая головка — это крохи. А бертолетка даст и мощность, и скорость изготовления.

— Значит пока хватает? — коротко уточнил генерал.

— С учётом того, что огнестрел применяем только в крайних случаях, — вполне.

Сергей слушал и мысленно прикидывал. Он был хорошо знаком с ружейной темой, поэтому видел и пищали, и мушкеты, и разные варианты пушек, которые мастерили Дронов с помощниками. Что-то он одобрял, что-то ему не нравилось, что-то вызывало сомнение. Но главным было то, что дело двигалось. Каждый день — новый чертёж, новый образец, новая идея.

Ещё он знал, что кроме мушкетов с примитивным дульным заряжанием пытались сделать нормальные, казнозарядные гладкоствольные ружья. Даже держал в руках прототип — правда, пока деревянный, без затвора, просто макет. Но, покрутив его, осмотрев, понял: на самом деле нет ничего невозможного. Если есть ствол, есть капсюль, есть порох — остальное вопрос времени и труда. И от этой мысли, на душе у него делалось приятно, и почти спокойно. Почти.

* * *

Так прошло ещё две недели. Две недели постоянных перекличек, пропускной системы и проклятущей сырости, которая забиралась под одежду, покрывая кожу мурашками. Небо висело низкое, серое, море штормило почти каждый день, и ветер с него дул такой, что на крыше находиться можно было только в будке, у печурки.

Нет, Сергей не жаловался. Всё, что происходило с ним, он принимал как должное. Можно сказать, даже с удовольствием. Потому что здесь, в этом диком, опасном, продуваемом всеми ветрами месте, он был нужен. По-настоящему нужен. И эта мысль грела его лучше любой печки.

Ведь кем он был там, в том, современном мире? Один из ста сорока миллионов пронумерованных налогоплательщиков. Инвалид, списанный со счетов, забытый и государством, и обществом, и, по большому счёту, самим собой. От него ничего не зависело. Он ни на что не влиял. Есть он, нет его — что изменится? Ну, станет одной пустой квартирой больше в панельной девятиэтажке. Ну, перестанут приходить квитанции за коммуналку. Ну, может, Колян, с которым они иногда выпивали на лавочке, помянет незлым тихим словом — и всё. Никто больше не заметит. Потому что он был винтиком. Маленьким, сломанным винтиком в огромной, равнодушной машине, которая перемалывала миллионы таких, как он, не замечая потерь.

А здесь…

Здесь он — капитан Николаев. Суровый, немногословный, с опытом разведчика и репутацией человека, который не бросает слов на ветер. С ним советуется генерал. Его уважают офицеры. Его побаиваются гражданские. Его слово на совете имеет вес, и этот вес не измеряется званиями или должностями — он измеряется делами. Каждое его решение, каждое сказанное им слово влияет на судьбы людей. Не абстрактных «налогоплательщиков», не цифр в статистическом отчёте, а живых, настоящих людей, которых он знает по именам.

Вон Колян — бывший алкоголик, а теперь правая рука и верный друг. Рыбаки Божена, которые когда-то жались от страха при виде его витязей, а теперь кланяются ему в пояс и называют «воеводой». Отроки, которых он сам предложил учить, — они уже маршируют на плацу и через пару лет станут реальной силой. Анна, которая носит под сердцем его ребёнка и каждый вечер ждёт его в их временной квартире. И даже жители Новороссийска — города, которого ещё нет на картах, но который уже существует в реальности, — все они, от мала до велика, знают: есть капитан Николаев. Он защитит. Он решит. Он не подведёт.

И от этого на душе у него делалось спокойно. Почти умиротворённо. Потому что он наконец-то был на своём месте. И это место было здесь. В десятом веке. В панельной крепости. С мечом в ножнах и пистолетом в кобуре. И другой жизни он себе уже не желал.

— Заряжай! — скомандовал Дронов, светясь довольной улыбкой.

С самого утра они проводили стрельбы на палубе драккара. Чтобы не будоражить мирян в своём городишке, было решено уплыть подальше в море и там проверить работоспособность нового оружия с тем первым порохом, который они получили накануне. Настоящим, местным, из собственной селитры. Первая экспериментальная яма дала выход — скромный, всего несколько килограммов, но достаточный для испытаний. Порох изготавливали и раньше — из того, что собрали по квартирам. Но то были крохи, добытые реквизициями. Здесь же, в этот раз, испытывали полностью местный, «экологичный» — как пошутил кто-то, — порошок. Серый, чуть влажный на ощупь, пахнущий навозом и углём, но горящий.

На палубе, разложенные на специальных деревянных подставках, ждали своего часа три образца. Первый — пара мушкетов стимпанковского вида. Грубые деревянные ложи, тяжёлые стальные стволы, и главное — пьезоподжиг. Никаких фитилей, никаких кремней. Простая, но хитрая система: нажатие на спусковой крючок давило по пьезоэлементу, выдранному из старых газовых зажигалок, и тот, с характерным щелчком, выдавал искру прямо в затравочную камеру. Искра поджигала порох, порох толкал пулю. Просто, надёжно, безотказно.

Рядом с мушкетами лежала пищаль из дюймовой трубы. Ствол — длинный, почти в человеческий рост, с прикладом размером с хорошее весло. Казённая часть усилена муфтой из более широкой трубы, насаженной и заваренной. Запальное отверстие просверлено аккуратно, под углом. Вся конструкция весила килограммов пятнадцать, и для стрельбы её требовалось укладывать на сошки.

Но главное орудие, на которое возлагались основные надежды, стояло на корме. Пушка. Шестидесятимиллиметровая, из срезанной с отопления трубы. Длиной около двух метров, с казённой частью, усиленной сразу двумя муфтами — одна насажена и заварена, вторая, поверх первой, закреплена стальными хомутами. Сзади — грубая, но надёжная заглушка, вкрученная на резьбе и застопоренная шплинтом. Вся конструкция была уложена в деревянный лафет, сколоченный из дубовых досок, снятых с разбитого драккара. Картечь — мелкая галька, завёрнутая в холщовый пыж, — уже была забита в ствол. Пороховой заряд — отмерен с аптекарской точностью.

Начали с неё.

— Огонь! — скомандовал Дронов и сам шагнул к запалу.

Грохнуло так, что у Сергея заложило уши. Драккар качнулся, лафет отдачей сдвинуло на полметра. Густое облако белого дыма окутало палубу, запахло серой и горелым деревом.

А в сотне метров от корабля, на серой воде, вскипела полоса всплесков. Картечь ударила веером, разметавшись по поверхности, как брошенная горсть камней. Камни вспороли воду, подняв десятки фонтанчиков. Будь там лодка — её бы разнесло в клочья. Будь там строй пехоты — лёг бы весь.

Когда дым рассеялся, Дронов, щурясь и кашляя, подошёл к пушке, осмотрел казённую часть, потрогал муфты, убеждаясь что их не сорвало. Убедившись, обернулся к Сергею, и его загорелое лицо сияло, как у ребёнка, которому подарили долгожданную игрушку.

— Работает! — гаркнул он, перекрывая звон в ушах. — Работает, капитан! Работает!

Пока пушку перезаряжали — чистили ствол влажным банником, отмеряли новый заряд, забивали пыж, — испытали остальные экземпляры. Мушкеты отработали как надо. Дронов сам приложил один к плечу, прицелился в бочонок, пущенный по волнам метрах в тридцати, и с хлопком, больше похожим на резкий кашель, чем на гром, отправил пулю точно в цель. Дерево брызнуло щепками, бочонок закрутило на месте. Второй мушкет взял Колян — выстрелил, попал почти туда же. Пьезоподжиг срабатывал исправно, осечек не было.

А вот пищаль заартачилась. Зарядили, пощелкали пьезоэлементом — пшик. Порох в затравочной камере вспыхнул, но в ствол огонь не ушёл. Прочистили запальное отверстие, попробовали снова — то же самое. Дронов выругался сквозь зубы, велел отложить «эту дуру» до выяснения.

Следующим пунктом была проверка стрельбы снарядом, представлявшим из себя ровный овальный камень-окатыш. Его забили в ствол поверх пыжа, пристукнули банником. Дронов собственноручно навёл пушку, чуть задрав нос к небу — чтобы по настильной, значит, — и, отступив на шаг, поднёс тлеющий фитиль к запалу.

Грохнуло.

Драккар вздрогнул всем корпусом, мачта качнулась, с палубы полетели щепки — вырвало кусок из упора лафета. Густое белое облако окутало корму, и в этом облаке, прорезая его, с низким, утробным воем ушёл в небо снаряд. Он летел, кувыркаясь, оставляя за собой едва заметный дымный след, — чёрная точка на сером фоне низких туч. Сергей, прищурившись, провожал его взглядом, машинально считая секунды. Одна, две, три…

Камень упал в воду метрах в четырёхстах от корабля. Не меньше. Столб брызг поднялся выше мачты, и только через пару секунд донёсся глухой, отдалённый шлепок.

Дронов опустил фитиль, выдохнул, обернулся к Сергею, который стоял, привалившись к борту, и молча смотрел на расходящиеся по воде круги.

— Четыреста, не меньше! — хрипло проговорил Дронов, перекрывая звон в ушах. — А если заряд увеличить… если снаряд покруглее… можно и до полукилометра дотянуть.

Сергей кивнул. Полкилометра — это уже серьёзно. Это значит, что любой корабль, входящий в устье, можно встретить задолго до предельной дальности камнемета.

— Корабль! — закричал один из команды, тот, что сидел на носу с биноклем.

Сергей обернулся, прищурился. Ну точно. Парус, даже два. На сером фоне низких туч они выделялись отчётливо — белые, раздутые ветром пятна. И шли наперерез, явно заметив драккар и решив проверить, кто это тут бахает посреди моря.

— Все на вёсла! — рявкнул Бородин, перекрывая шум. — Парус ставить! Живо!

Палуба взорвалась движением. Гребцы, только что сидевшие без дела, бросились к скамьям, расхватывая вёсла. Заскрипели уключины, застучали древки. Парусная команда рванула фалы, и тяжёлое полотнище поползло вверх по мачте, хлопая и надуваясь под ветром.

Сергей, не раздумывая, занял место на ближайшей скамье. Рядом плюхнулся Колян, вытирая пот со лба. Гребцов не хватало. На сорок скамей — хорошо если полтора десятка человек.

— И-и… раз! — выкрикнул Бородин, задавая ритм.

Вёсла опустились в воду, драккар дёрнулся, набирая ход. Сергей налёгал на весло, чувствуя, как деревенеют мышцы спины и плеч. Холодный воздух рвал лёгкие, пот заливал глаза.

— И-и… раз!

Новый гребок. Ещё один. Ещё. Драккар разгонялся. Но медленно, слишком медленно. Те два паруса на горизонте были уже ближе, и Сергей, бросая короткие взгляды через плечо, видел, что это не торговцы. Слишком быстро идут. Слишком уверенно.

— И-и… раз! — голос Бородина звучал ровно, но в нём уже слышалось напряжение.

Сергей грёб, стиснув зубы, и мысленно считал. Если повезёт — успеют оторваться. Если нет… что ж, у них есть пушка.

Спустя полчаса стало понятно: не уйти. Ветер был попутный, парус тянул исправно, вёсла взбивали воду в пену, но те два корабля шли быстрее. Намного быстрее. И с каждой минутой становились всё ближе, всё отчётливее.

Сергей, уступив весло кому-то из команды, стоял на корме и смотрел. Это были не дромоны — слишком малы, слишком узки. Но и не торговцы. Боевые галеры римлян, лёгкие и быстрые, построенные специально для патрулирования и перехвата. Длиной метров двадцать пять, не больше, с одним рядом вёсел и одной мачтой. Носы острые, с таранами, обитыми медью, — такие тараны пробивали борт, как консервный нож. Паруса — полосатые, красно-белые, — надуты туго. На верхушках мачт поблёскивали бронзовые орлы.

На палубах было людно. Сергей видел щиты, выстроенные вдоль бортов, — большие, прямоугольные, римские скутумы. Видел блеск шлемов и наконечников копий. Не просто матросы, — легионеры. Морская пехота, обученная для абордажа. И они явно рванули на перехват.

— К бою! — громким, но спокойным голосом скомандовал Бородин. — Стрелкам — на нос и корму! Дронов, готовь пушку!

Команда двигалась без паники. Обречённости в лицах Сергей не видел, и знал причину этому спокойствию, — даже без пушки, пять карабинов и столько же гладкоствольных ружей, плюс пистолеты у офицеров — сила. Правда, бой на воде — это совсем не то, что на суше. Здесь не спрячешься за частокол, не отсидишься на балконе, поливая врага огнём сверху. Здесь корабли сойдутся борт к борту, и нападающие до последнего будут прятаться за щитами, а потом полезут на абордаж. И ещё луки. Римские стрелки стояли на носу, и Сергей видел, как они уже накладывают стрелы на тетиву. Стрела, конечно, не пуля, но тоже дура. Попадёт в горло или в глаз — и всё, каюк.

Бородин крикнул:

— Поднять флаг!

Сергей посмотрел на него, зажмурившись от ветра. Ему показалось что этот приказ прозвучал не как формальность, а как вызов. Двое матросов, стоявших у мачты, развязали фал, и тяжёлое полотнище Андреевского флага поползло вверх. Белое поле, перечёркнутое синим косым крестом. Сшитый пока в единственном экземпляре, по приказу генерала, он хлопнул на ветру, развернулся во всю ширь, и Сергей, задрав голову, вдруг почувствовал, как внутри что-то сжалось. Сейчас это был не просто флаг — символ. Здесь, в десятом веке, в чужом море, на трофейном драккаре, под этим флагом они принимали свой первый морской бой. И отступать не собирались.