Закончив экипироваться, Сергей подошёл к окну. Всего второй этаж, но за счёт расположения дома на утесе, вид отсюда открывался значительный.

Внизу, на расчищенном склоне и дальше, до самого частокола, раскинулись огороды. Те самые сорок соток, что вспахали ещё в первые недели, теперь разрослись до полутора гектаров. Грядки уходили к стене ровными рядами, укрытые соломой, а кое-где, под самодельными парниками, всё ещё виднелась зелень.

За огородами расположились три больших бревенчатых сруба. Казармы и хозяйственные постройки. В одном жили рыбаки-ополченцы, во второй — свободные от дежурство дружинники Бабки, в третьей — отроки.

Дальше, у самого обрыва, высилась домна. Сергей знал, сколько трудов в неё вложили. Настоящую доменную печь построить не могли — слишком сложно. Поэтому соорудили нечто среднее между шахтной печью и сыродутным горном. Сложенная из местного уже кирпича, с железным каркасом из арматуры и уголков, она поднималась в высоту больше чем на три метра. Воздух подавался ручными мехами, через асбестовые трубы выдранные где-то в подвале.

Успехов — таких, чтобы можно было порадоваться, — пока не было. Плавили уже постоянно, но технологию ещё не отработали. Переплавка своего металла — старой арматуры, обрезков, ржавых деталей — получалась почти всегда нормально. А вот с рудой, той, что на пробу покупали у купцов, были проблемы. Металл получался то слишком мягким, то перекалённым и хрупким. Иногда уголь выгорал быстрее, чем нужно, и температура падала раньше времени, иногда, наоборот, подавали слишком много воздуха, и металл начинал гореть, насыщаясь кислородом и превращаясь в бесполезную окалину. Асбестовые трубы прогорали быстрее, чем хотелось, и каждый раз их замена стоила трудов. Меха работали вручную, качали их посменно, и когда кто-то сбивался с ритма, весь процесс шёл коту под хвост.

В итоге хороший металл получался не всегда, а если и получался, то такой, что его приходилось проковывать по три раза, выжигая лишний углерод. Но всё равно, дело шло, и пусть основным продуктом пока были только гвозди, Сергей понимал что это хоть и маленькая, но уже победа. Те же укрепления без гвоздей, как строить?

Ковали в пристроившейся рядом с домной кузнице, небольшом полусрубе-трёхстенке, открытом с одной стороны, чтобы не скапливался жар. Внутри ничего лишнего: горн, сложенный из кирпича, наковальня на дубовом пне, инструменты на стене. В углу — бочка с водой для закалки.

Отдельно от основных строений, ближе к обрыву, стояла баня для местных. Тоже из брёвен, достаточно большая — шесть на шесть. Крыша как и всё здесь, двускатная, крытая камышом. Внутри — два помещения: предбанник, и сама парилка с полками и печью-каменкой.

А вокруг всего этого — десяток сараюшек из говна и палок, в прямом смысле. Сколоченные из тонких жердей и обмазанные глиной вперемешку с навозом, крытые камышом и дёрном, они служили кладовками, складами и просто помещениями для всяких разных нужд. За ними — частокол из тонких брёвен, врытых в землю и заострённых сверху. В планах было сделать ограждение выше и мощнее, прокопать ров и насыпать вал, но пока не хватало ни людей, ни материалов, ни времени.

Сергей поцеловал Анну, поправил перевязь и вышел за дверь. В подъезде было сумрачно и холодно, но на лестнице уже слышались шаги — обитатели нижних этажей начинали дневную круговерть.

Он спустился на первый этаж, толкнул тяжёлую дверь и выйдя во двор направился к восточному спуску.

Берег встретил его движением: рыбаки тащили сети к частоколу, у кузницы перестукивались молоты, от вышек поднимался дым. И каждый, кто попадался ему навстречу, низко кланялся, не позволяя себе даже поднять глаза.

Для местных он был великим воином. Правой рукой самого генерала. Человеком, который говорил с князьями на равных, убивал хазарских сотников и в одиночку обращал вспять сотни викингов. О нём уже слагали легенды — Сергей знал это от Анны, которая иногда пересказывала ему местные байки. В одной он голыми руками разрывал врагов, в другой — изрыгал огонь, в третьей — был бессмертным. Он не спорил. Пусть.

Но генерал… Генерал был вообще небожителем. Максимов никогда не носил доспехов, появляясь на публике исключительно в парадном кителе, увешанном наградами. И это производило на местных совершенно неизгладимое впечатление.

Они не понимали, что такое ордена. Блестящие кругляки, звёзды, эмалевые кресты — для них это были не знаки отличия, а нечто вроде священных амулетов. Если Сергей и его витязи носили кольчуги, как местные воины, то генерал ходил в странной, невиданной одежде с золотыми пуговицами, с жёсткими плечами и красными полосками вдоль ног. Ткань тонкая, не чета домотканому полотну, и при этом — ни одной железной пластины. Человек, который не боится ходить без доспехов когда вокруг идет бой, — либо безумец, либо настолько силён, что ему не нужна защита. Местные выбрали второе. Максимов почти не говорил с ними напрямую — только через посредников. Для них он был голосом свыше, который редко звучит, но всегда весом.

Дойдя до пристани — дебаркадера, сколоченного на скорую руку из толстых брёвен, Сергей остановился. Сооружение было грубое, но основательное: сваи, вбитые в дно ещё осенью, держали настил, сбитый поперечными плахами. К нему могли приставать суда с неглубокой осадкой — драккары, ладьи, рыбацкие лодки. Тяжёлый дромон сюда бы не подошёл, и Сергей, всматриваясь в приближающийся корабль, прикидывал: рискнёт капитан или нет.

Глубина здесь приличная, метров пять-шесть у самого настила, но фарватер узкий, и если такой гигант сядет на брюхо — снять его будет некому. Скорее всего, встанет мористее, на якорь, и спустит лодки. Сергей прищурился, оценивая расстояние. Точно. Паруса уже убирали, вёсла поднимали, и корабль замедлял ход, не доходя до дебаркадера метров двести. Разворачиваться не стал — просто замер, покачиваясь на волне, и на воду одна за другой заскользили лодки. Три штуки.

Сергей поправил перевязь, переложил меч поудобнее и стал ждать. За его спиной — следуя алгоритму по встрече, уже выстроились витязи. Чуть поодаль, отдельной группой, встали дружинники Бабки. Выглядели они не в пример разношёрстнее витязей, но в этой разношёрстности была своя, дикая красота. У одних кольчуги варяжские, с медными заклёпками, снятые с убитых врагов; у других хазарские, кожаные, с нашитыми железными пластинами. У третьих и вовсе стёганые доспехи, но на груди у каждого блестел обязательный кругляк с отчеканенным силуэтом медведя. Шлемы — от простых железных колпаков до дорогих, с бармицами и личинами. Оружие — мечи, топоры, булавы, кистени, у двоих — длинные копья с цветными значками у наконечников. Стояли они не в строю, а вольно, кто как привык, но в этой вольности чувствовалась готовность в любой миг сорваться с места и ринуться в бой. Впереди, скрестив руки на груди, замер их воевода — Кондрат Бабка. Генерал, заключая с ним договор, выдал авансом богатые доспехи, каких у Кондрата отродясь не бывало. Кольчуга его отличалась от остальных, — мелкого плетения, с медными заклёпками по вороту, явно варяжской работы, снятая с какого-то серьезного ярла. Поверх неё — пластинчатый нагрудник, вываренный в масле до черноты, с серебряной насечкой по краю. Шлем — высокий, с бармицей и волчьей головой на навершии: зверь скалился, и его бронзовые глаза тускло блестели. Меч в простых ножнах на поясе, но рукоять оплетена серебряной проволокой — добыча не из последних. Темно серый плащ за спиной был подбит волчьим мехом. Он не красовался — просто стоял, и доспехи сидели на нём так, будто он в них родился.

Лодки приближались. В первой, на носу, стоял человек в алом плаще, накинутом поверх сверкающей кирасы. За его спиной сидели гребцы — по шесть с каждого борта, ритмично взмахивающие вёслами. Весла были длинными, лёгкими, и каждое движение отдавало выучкой. Во второй лодке, чуть позади, везли что-то, накрытое пурпурной тканью — не то сундук, не то паланкин. В третьей — люди в одинаковых тёмных плащах, без оружия, но с выражением лиц, какое бывает у тех, кто привык повелевать, а не подчиняться. Римляне.

Когда первая лодка ткнулась носом в брёвна дебаркадера, человек в алом плаще сразу шагнул на причал. Движения его были плавными, достоинство сквозило в каждом жесте. Он обвёл взглядом частокол, вышки, суровых воинов за спиной Сергея и, наконец, остановил взгляд на нём самом. Сергей смотрел в ответ. Глаза римлянина были тёмными, цепкими, но не враждебными, скорее оценивающими.

— Ave, — произнёс тот, чуть склонив голову. Голос был низким, с лёгким акцентом, но слова прозвучали чётко. — Я приветствую тебя от имени василевса ромеев. Мы пришли с миром.

Сергей кивнул, не спеша. Анна была права. Переводчик не понадобился — этот говорил на славянском. Что ж, уже легче. Он выпрямился и, стараясь, чтобы голос звучал так же весомо, ответил:

— Я приветствую тебя. Говори, зачем прибыл. Здесь ты в безопасности. Мы слушаем.

Человек в алом плаще чуть склонил голову — жест, в котором не было ни подобострастия, ни вызова. Просто признание того, что разговор начался.

— Моё имя — Феофилакт, — произнёс он. — Я протоспафарий при особе василевса, посланный, дабы узреть сие место и говорить с теми, кто владеет им. Слухи дошли до Царствующего Града о каменной крепости, что стоит на краю земли, и о людях, что мечут огонь и гром. Василевс ромеев желает знать, кто вы и откуда пришли. И желает знать, с миром ли вы к империи или с войной.

Сергей выдержал паузу, укладывая услышанное в голове. Кто такой этот протоспафарий, Анна потом объяснит. Но суть ясна: прислали не простого гонца, а человека, облечённого властью говорить от имени императора.

— Мы не воюем с теми, кто приходит с миром, — ответил он, старательно выговаривая слова. — Наша крепость стоит здесь не для нападения. Мы защищаем свои земли и тех, кто живёт под нашей рукой. Если василевс желает мира — он его получит. Если желает говорить — мы готовы слушать.

Феофилакт кивнул, и в его тёмных глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Он обернулся, сделал короткий жест рукой, и вторая лодка причалила следом. Четверо слуг вынесли на причал то самое, накрытое пурпурной тканью, — это оказался не паланкин, а массивный сундук, обитый медными полосами. Его поставили на доски дебаркадера, и ткань сняли. Сундук был заперт на сложный замок, и Феофилакт не спешил его открывать.

— Это дары василевса, — пояснил он. — Дабы показать, что империя щедра к тем, кто не враг ей.

Сергей кивнул. Он понимал, что дары — это не просто вежливость. Это способ оценить, насколько они жадны, насколько падки на чужое.

Из третьей лодки тем временем вышли остальные. Люди в тёмных плащах оказались разными. Один — высокий, сутулый, с худым лицом и быстрыми, бегающими глазами. При нём был вощёный планшет и стило — секретарь или писец. Второй — пожилой, с седой бородой и посохом, одетый богаче прочих, но без оружия. Третий — молодой, с надменным лицом и дорогой фибулой на плече, явно из знати. Четвёртый — ещё один военный, в кольчуге под плащом, но без шлема, с коротким мечом на поясе. Он стоял чуть позади Феофилакта, и по его позе Сергей понял: это охрана. Не столько от них, сколько для статуса.

Последней вышла женщина. Сергей даже не сразу понял, что она — часть посольства, а не служанка. Высокая, в тёмном плаще с капюшоном, который она откинула, ступив на причал. Лицо — тонкое, с правильными чертами, волосы убраны под простую серебряную сетку. Никаких украшений, кроме маленького крестика на цепочке. Она не смотрела на Сергея — её взгляд скользил по девятиэтажке, по частоколу, и в нём читался неприкрытый интерес. Сергей сразу подумал: эта будет задавать вопросы.

Феофилакт перехватил его взгляд и едва заметно улыбнулся.

— Это сестра моя, Ирина, — сказал он негромко. — Она… любопытна. Не обращай внимания.

Сергей не поверил ни на грош. Любопытная сестра в составе посольства — это либо шпионка, либо тайный советник. Но он не стал допытываться. Всему своё время. Он развернулся и широким жестом указал на ворота в частоколе.

— Прошу, — сказал он. — Мы приготовили для вас стол. Там и поговорим. О мире, о делах, о том, что привело вас сюда.

Феофилакт кивнул и первым двинулся за Сергеем. За ним потянулись остальные. Сундук понесли слуги. А девятиэтажка всё так же возвышалась над обрывом, и римляне, проходя мимо, бросали на неё те же взгляды, которые Сергей уже привык видеть: смесь недоверия, страха и восхищения.

Алгоритм встречи гостей был уже отточен до автоматизма. Пока Сергей надевал доспехи, пока ждал ромеевские лодки, всё, что нужно, уже подготовили. Он проводил гостей через ворота в частоколе, и процессия двинулась по утоптанной дорожке к одному из бревенчатых срубов.

Здание было сложено из толстых брёвен, проконопаченных мхом и глиной. Крыша — двускатная, крытая камышом, с трубой, из которой валил дым. Но внутри всё было не так, как ожидали увидеть ромеи. Потому что внутри это был не терем, не гридница, а нечто среднее между охотничьим домиком и квартирой из двадцать первого века.

Окна — широкие, по два на каждую стену, — были затянуты полиэтиленовой плёнкой в несколько слоёв. Свет проходил сквозь них мягкий, рассеянный, и в зале даже при зимнем солнце было светло. Под потолком, на толстой цепи, висела люстра — старая, советская, на двенадцать рожков, когда-то сделанная под хрусталь. Теперь вместо лампочек в ней горели свечи, и их свет дробился в стеклянных подвесках, отбрасывая радужные блики на стены.

Вдоль стен стояли диваны из девятиэтажки, с подушками и пледами. Пара шкафов, забитых книгами и посудой. По центру длинный стол, накрытый белой льняной скатертью. Вокруг него — лавки и несколько стульев с высокими спинками.

Стол был сервирован с той же смесью эпох, что и всё здесь. Фаянсовые тарелки с синим ободком из советского сервиза. Нержавеющие ложки и вилки, начищенные до блеска. Глиняные кружки и стеклянные стаканы. В центре, на большом блюде, лежала гора жареной картошки, рядом — миска с квашеной капустой, политой маслом. На отдельной тарелке — нарезанный толстыми ломтями хлеб. Уже не белый, из муки, смолотой на собственной мельничке, но дрожжевой, пышный, с поджаристой корочкой.

Была и рыба — запечённые сазаны, фаршированные зеленью. Было мясо — холодная козлятина, нарезанная тонкими ломтиками. Миска с солёными огурцами, блюдо с варёными яйцами, плошка с мёдом. Из напитков — морс из ягод и кувшин самодельного молодого вина.

Сергей обвёл зал взглядом, проверяя, всё ли готово, потом повернулся к Феофилакту, который с интересом разглядывал люстру, и сделал приглашающий жест.

— Прошу к столу. Разговор будет долгим. Пусть еда и питьё помогут нам понять друг друга.

Гости, всё ещё озираясь, расселись на лавках. Ирина, сестра Феофилакта, последней оторвала взгляд от полиэтиленового окна и села с краю, достав из складок плаща маленькую вощёную табличку и стило.

Римляне оказались на удивление сдержанны. Ели аккуратно, почти не поднимая глаз от тарелок, но Сергей замечал, как они переглядываются. Картошка была им явно в диковинку. Феофилакт попробовал первым, осторожно наколол ломтик вилкой, отправил в рот и прожевал с таким лицом, будто решал геометрическую задачу. Остальные последовали его примеру, и за столом на мгновение повисла тишина, нарушаемая только стуком приборов. Хлеб они разглядывали чуть дольше, но тоже не комментировали. Молодой знатный с фибулой покрутил в пальцах нержавеющую ложку, перевернул, пробуя на вес, и аккуратно положил обратно, ничего не сказав.

Столовые приборы, конечно, вызвали удивление — Сергей видел это по тому, как Ирина украдкой провела пальцем по зубцам вилки и тут же отдёрнула руку, — но римляне всячески пытались скрыть любопытство, демонстрируя завидную выдержку и воспитание. Феофилакт единственный, кажется, не испытывал затруднений: он ловко орудовал ложкой, будто всю жизнь ел из фаянсовых тарелок. Остальные подражали ему, и со стороны можно было подумать, что за этим столом сидят не представители древней империи, а ученики на экзамене по этикету.

Разговор тёк, и ничего полезного в нём не было. Феофилакт говорил — медленно, тщательно подбирая славянские слова, — а его сосед, высокий сутулый секретарь с вощёным планшетом, синхронно переводил остальным. Сергей не понимал, о чём тот бормочет, но само бормотание раздражало — оно звучало как жужжание мухи над ухом, не громкое, но непрерывное. Особенно бесило, что Феофилакт делал паузу, дожидаясь, пока перевод закончится, и только потом продолжал. Получалось медленно, тягуче, и Сергей уже через полчаса мечтал, чтобы обед наконец закончился.

А говорили они всё то же, что он слышал от десятков послов до этого. Кто вы? Откуда пришли? Как долго стоите на этой земле? С миром ли к нам? Мы ищем дружбы. Мы не желаем войны. Василевс щедр. Торговля выгодна всем. Сергей отвечал на автомате, выученными формулами: мы — воины, пришли издалека, стоим здесь по воле богов, с миром ко всем, кто с миром к нам. Сам в это время думал о том, что ничего полезного из разговора не узнает.

А еще он косился на Ирину. Не потому, что она была красива — хотя черты её, тонкие и правильные, действительно привлекали. Но интересовало его другое. Ему казалось, что ей переводчик не нужен. Она сидела с краю, склонившись над своей табличкой, и что-то быстро записывала стилом, но при этом, когда Сергей говорил, поднимала голову чуть раньше, чем секретарь начинал переводить. И пару раз, когда он намеренно ускорял речь, её губы едва заметно шевелились, повторяя слова. Она понимала достаточно чтобы следить за разговором без чужой помощи.

Сергей не подал виду. Пусть думают, что он не заметил. Но на заметку взял: эта девушка не просто любопытная спутница, и, возможно, именно она здесь самая опасная.

Обед подходил к концу. Феофилакт отложил ложку, и посмотрел на Сергея.

— Твоя речь мудра, — сказал он. — Я передам василевсу, что нашёл здесь людей, с которыми можно говорить. Но прежде чем мы продолжим, позволь нам преподнести дары.

Сергей кивнул. Слуги, стоявшие у дверей, внесли сундук. Ритуал продолжался.