Вечером, когда «разгреблись» немного, генерал собрал совещание. Народу было мало — только основные «игроки».

Сергей сидел у стены, на шатком табурете, и чувствовал, как гудят ноги.

Генерал стоял у карты, но не смотрел на неё. Он выглядел уставшим, хотя держался прямо.

— Итак, все мы понимаем, что эта победа стала возможна лишь из-за дремучести кочевников и пугливости их лошадей, — произнёс он хмуро, обводя собравшихся взглядом.

Никто не спорил. Все понимали, что он прав. Не будь степняки так суеверны, не шарахайся их кони от грохота, всё могло сложиться иначе. Прорвись ударный отряд на минуту раньше, и каре смяли бы, а потом ударили бы с фланга, туда, где частокол прикрывал только один ряд дружинников. Повезло.

— Но в то же время, — продолжил генерал, — наша подготовка оказалась достаточной для отражения столь масштабного натиска. Полковник Петров, прошу вас.

Петров поднялся, зажав в руке сложенный вчетверо лист бумаги, исписанный карандашом. Прокашлялся, развернул листок.

— Наши потери. Убитыми — четырнадцать человек. — Он провёл пальцем по строчкам. — Ранеными — тридцать два человека. Многие тяжело. Ирина Аркадьевна говорит, пятеро могут не дожить до утра.

Он перевернул лист.

— По боеприпасам. На отражение атаки потрачены все бомбы для камнемётов. Семьдесят процентов запасов пороха. Половина горючей смеси. Зажигалок осталось меньше десятка, если завтра ударят снова, встретить нам будет нечем.

— Понял, — коротко кивнул генерал. — Трофеи?

— Трофеев много, но, кроме холодного оружия и доспехов, ничего ценного нет. Лошадей захватили десятка три. Пленных взяли двадцать человек.

— Почему так мало? — Максимов нахмурился. — Раненых же должно быть больше?

Вместо Петрова ответил Дронов. Он сидел у печки, опустив голову, и говорил, не поднимая глаз.

— Много их было, товарищ генерал. Но раны сами знаете какие — от картечи, от ядер, от взрывов. С такими не живут. Да и, пока то да сё, дружинники Бабки всех почти перерезали.

Генерал молчал, переваривая услышанное. Потом кивнул — скорее себе, чем остальным.

— Ладно. Что сделано, то сделано. Теперь думаем, как быть дальше.

Чего-то нового в планировании не было. Вооружение, порох, люди. Больше, больше и больше. Селитряные ямы, пушки из труб, бомбы. Для Сергея это было привычно — он слушал вполуха, пропуская мимо ушей цифры и расчёты. Голова гудела, перед глазами всё ещё стояли лица — те, кого он убил сегодня. Те, кого потеряли они.

Совещание закончилось быстро. Генерал отпустил всех, и офицеры потянулись к выходу, переговариваясь вполголоса. Сергей поднялся с табурета и вышел в коридор, вспоминая некоторые моменты после боя.

Первым был Бабка. Он подошел к Сергею в окружении нескольких ближников, выпрямился и вдруг с размаху ударил себя кулаком в грудь.

— Воевода, — произнёс он низким, рокочущим голосом, и в этом голосе не было привычной сдержанности. Глаза его горели. — Я видел много битв. Я видел, как умирают воины. Но то, что сделал ты сегодня…

Он запнулся, подыскивая слова, и снова ударил себя в грудь.

— Ты вышел один против целого войска. Ты стоял перед ними, как скала. Ты не дрогнул. Ты принял бой с их лучшим воином и убил его. Я видел это своими глазами. Мои люди видели.

Ближники за его спиной закивали, загудели одобрительно.

— Я служил многим, воевода. Я проливал кровь за серебро. Но сегодня я понял: ты — не просто воин. Ты — тот, за кем я пойду не ради платы. Тот, кому я верю. — Он снова ударил себя в грудь, теперь уже медленно, с расстановкой. — Клянусь тебе, воевода: я и мои люди будем стоять за тебя до конца. До последней капли крови. И пусть боги будут свидетелями.

Он протянул раскрытую ладонь — грубую, в шрамах, — и Сергей, помедлив мгновение, сжал её. Рукопожатие вышло крепким, без лишних слов. Ближники одобрительно загудели, и каждый встретил взгляд Сергея, принимая его как своего.

Сергей, всё ещё сжимая ладонь Бабки, выдохнул и ответил негромко, но так, чтобы слышали все:

— Ты и твои люди бились сегодня как львы. Я горд стоять с вами в одном строю.

После Бабки были отроки.

Сергей не замечал их до тех пор пока не услышал за спиной неровный, сбивчивый шаг. Он обернулся.

Володя стоял в окружении таких же пацанов, переживших свой первый бой. Их было пятеро. Лица — серые от сажи, глаза — воспалённые, красные. Одежда в крови — своей и чужой. Но страшнее всего выглядел сам Володя. Он был залит кровью с головы до ног. Кровь уже засохла, потемнела, и теперь его светлые волосы казались бурыми, а лицо, осунувшееся и повзрослевшее за один день, было перечёркнуто тёмными потёками. Сергей понимал что кровь не его, кровь второго барабанщика которому сняли голову. Но все равно спросил:

— Ты не ранен?

Володя мотнул головой.

В руках он всё ещё сжимал барабан. Кожа на ободе была пробита в нескольких местах — видимо, осколками или стрелой, — но сам барабан уцелел. Мальчишка держал его перед собой, прижимая к груди, словно живое существо.

Он остановился перед Сергеем и долго молчал. Губы дрожали, но он справился с собой — как справлялся весь этот бесконечный день. Потом заговорил. Голос его звучал глухо, будто издалека.

— Воевода…

Он сглотнул, и кадык дёрнулся на тонкой шее.

— Инструктор сказал: «Пока барабан не умолкает, — каре стоит». И я бил. Я бил, когда убили второго барабанщика. Я бил, когда нас окружили. Я бил, потому что боялся: если остановлюсь — они все умрут.

Он замолчал. За его спиной стояли отроки — те, кто выжил. У одного рука висела на перевязи, у другого лицо было рассечено, и кровь ещё сочилась из-под грубой повязки. Но они стояли. Стояли и смотрели на Сергея.

Володя поднял барабан — бережно, как поднимают святыню, — и протянул его Сергею.

— Это тебе, воевода. За то, что ты сделал сегодня. Мы все видели. Ты вышел один против всей орды. Ты не побоялся. Ты убил их лучшего воина. — Голос его дрогнул, но он продолжил. — Я внук великого князя, но сегодня я понял: князем быть мало. Надо быть таким, как ты. Я хочу научиться. Научи меня. Научи всех нас. Мы будем твоими руками. Твоими мечами. Твоими стрелами.

Сергей смотрел и не знал что сказать. Слов не было, только эмоции, но показывать их он не привык. Не хотел. Не умел. Сейчас, глядя на юные, но уже тронутые смертью лица, на барабан, пробитый осколками, он думал о том, что, наверное, именно так и рождается армия. Из барабана, который не умолкает.

Он шагнул вперёд, взял Володю за плечо — осторожно, почти по-отцовски, — и сказал:

— Ты уже научился. Там, в каре. Ты держал строй, когда другие могли побежать. Ты бил в барабан, когда было страшно. Ты — воин, Володя. Настоящий воин.

Потом взял барабан — осторожно, будто боясь сломать, и повесил его себе на плечо.

Следом, когда Сергей стоял у восточного склона, глядя, как из груды тел вытаскивают погибшего в каре девятиэтажника — артиллериста из гражданских, невзрачного, тихого мужичка за пятьдесят, который ещё утром налаживал фитили и жаловался на поясницу, — к нему подошла ещё одна делегация.

На этот раз — из рыбацкого ополчения. Их было семеро. Все в грязи и крови, многие с перевязанными конечностями.

Главный у них — рослый, широкоплечий рыбак по имени Велимир, остановился в двух шагах от Сергея и долго ждал, пока тот обратит на него внимание, и, дождавшись, заговорил.

— Воевода. Мы пришли сказать тебе то, что должны были сказать ещё раньше. — Он переступил с ноги на ногу, и его товарищи за спиной замерли. — Мы не воины. Мы рыбаки. Наши отцы и деды держали сети, а не мечи. Когда мы пришли сюда, мы боялись. Боялись тебя, твоих людей, твоей крепости. Мы не понимали, кто вы и зачем вы здесь.

Он замолчал, подбирая слова, и провёл ладонью по лицу, стирая запёкшуюся кровь.

— Но сегодня мы видели. Мы всё видели. Ты вышел один против целого войска. Ты не прятался за стенами. Ты не посылал нас умирать вместо себя. Ты стоял там, впереди, и мы поняли: ты — не просто воевода. Ты — наш воевода.

Он обернулся на своих — те молча кивнули, кто-то вытер глаза рукавом, — и снова повернулся к Сергею.

— Мы слышали о твоих чудесах. Мы видели твой огонь и твой гром. Но сегодня мы поняли главное: не в огне сила. Сила — в духе. В том, кто не бежит, когда страшно. Ты не побежал. И мы не побежим. Клянусь тебе, воевода, — он прижал кулак к груди, — я и мои люди, все, кто выжил сегодня, будем стоять за тебя. Не за крепость. Не за серебро. За тебя. Потому что ты — тот, кто спас наши семьи. Тот, кто дал нам землю и защиту. Тот, кто сегодня показал, что значит быть воином.

Сергей смотрел на них и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Этот день уже вывернул его наизнанку. Сначала Бабка, потом отроки, теперь эти — простые мужики, которые ещё вчера боялись собственной тени, а сегодня стояли под стрелами и не дрогнули. Он не знал, что им сказать. Он вообще не считал себя героем. Но они считали. И, наверное, в этом было что-то правильное.

Он шагнул вперёд, положил руку Велимиру на плечо.

— Вы больше не рыбаки. — сказал он тихо, но так чтобы слышали все. — Сегодня вы стали воинами. И я горд, что вы — со мной.

Когда они ушли, Сергей остался один. В голове гудело, мысли роились, как потревоженный улей, и он знал, что если сейчас поднимется в квартиру, то не уснёт — будет лежать, глядя в потолок, и прокручивать в голове одно и то же. Он не хотел этого. Поэтому пошёл туда, где полегла основная часть степняков.

Трофеи уже собирали — несколько десятков ополченцев деловито обходили павших, снимая с них кольчуги, шлемы, сапоги, пояса, вытаскивая из колчанов стрелы и складывая всё в кучи. Многие тела лежали уже обчищенные — серые, нагие, неестественно скрюченные. Смерть стёрла с их лиц злобу, оставив только пустоту.

Чуть поодаль, за полосой выжженной зажигалками травы, стояли телеги и двое мужиков грузили на неё тела.

Сергей знал, куда их повезут. За дальний холм, к оврагу, где ещё месяц назад заложили новые селитряные ямы. Селитра из падали — способ древний, известный ещё алхимикам, но здесь, в десятом веке, поставленный на поток людьми цивилизованными и образованными. Трупы сваливали в неглубокие ямы, пересыпая слоями извести и земли. Сверху всё это накрывали ветками и засыпали дёрном, оставляя только вентиляционные отдушины. Суть была та же, но скорость, с какой зрела селитра, в разы больше. Вместо полугода — года обычным способом, месяц-два этим, специфическим. По сути, смерть, превращённая в смерть.

Жалости не было. Только расчёт. С каждого тела можно получить примерно полпроцента селитры от веса. Сотня трупов — это три пуда селитры с одной промывки. С пуда селитры — около тридцати килограммов пороха. Тридцать килограммов — это полсотни пушечных выстрелов. Сотня трупов — полторы сотни выстрелов. А здесь их, наверное, раз в пять, а то и шесть больше.

Он поймал себя на этих мыслях и замер. Раньше он относился к происходящему словно со стороны. Да, он воевал, убивал, принимал решения. Но где-то глубоко внутри всё это казалось чем-то не совсем настоящим. Второй шанс. Новая жизнь. Как будто он смотрел фильм. Интересный, страшный, захватывающий, но фильм.

Теперь — нет.

Теперь в кроватке за бетонными стенами спал самый главный в его жизни человек. Маленький, тёплый, беззащитный комочек, который не знал, что сегодня его отец убил десятки людей. И ради него Сергей был готов убить ещё. Сотни. Тысячи. Превратить в порох каждого, кто посмеет подойти к этим стенам. Без колебаний. Без жалости. Без «человечности», которую он, казалось, ещё вчера в себе носил.

В нём что-то перевернулось. Какая-то важная деталь внутри встала на место — или, наоборот, выпала. И он не знал, хорошо это или всё-таки плохо. Знал только, что теперь это так. Что обратной дороги нет. Что он больше не гость в этом мире. Он — его часть. И он будет защищать свою часть до последнего. Любой ценой. Любой кровью. Чужой. Своей. Неважно.

* * *

Так прошёл этот день, а за ним ещё один — в тех же заботах и проблемах.

К вечеру второго дня небо расчистилось, и закатное солнце залило степь густым, медовым светом. Тогда и начались похороны.

Восемнадцать постаментов из брёвен и хвороста выстроились в ряд за восточным склоном, там, где земля была помягче и откуда открывался вид на море. На каждом лежал воин в полном облачении. Но сегодня доспехи надели не только мёртвые.

Все, кто вышел проводить павших, стояли при оружии и в броне. Дружинники Бабки — в своих боевых кольчугах, отмытых от крови, с медными заклёпками, начищенными до блеска. Рыбаки-ополченцы — в простых стёганых доспехах, но с оружием на поясе. Отроки — в тех же кольчугах, в которых приняли первый бой, только заштопанных и залатанных. Даже женщины, стоявшие поодаль, повязали поверх платьев кожаные пояса с ножами — как знак того, что они тоже часть войска.

Но были среди собравшихся те, на ком доспехи сияли особенно.

Витязи стояли отдельной группой, и каждый из них был облачён в парадную броню. Кольчуги двойного плетения, поверх — ламинарные нагрудники с серебрением по краям. У Вадима на груди был вычеканен медведь, поднявшийся на задние лапы. У Нурлана — волк, воющий на луну. У Цоя — тигр в прыжке, выполненный чёрнением по серебру. У Артёма — скрещённые мечи на фоне щита. У Магомеда — горный орёл с расправленными крыльями. Шлемы, отделанные медью, с бармицами из мелких колец. Почти черные плащи, подбитые алым. Они стояли молча, и в свете закатного солнца их доспехи горели, как огонь.

Но самым ярким был генерал.

Максимов вышел в своём «княжеском» доспехе. Воронёная сталь с серебряными пластинами, двуглавый орёл с горящими глазами на груди. Плащ из чёрного бархата, с подкладом из алого шёлка, спадал с плеч, как знамя. Шлема он не надел — стоял с непокрытой головой, но даже без шлема выглядел не как человек. Скорее как памятник. Или символ.

Сергей стоял рядом с ним, и его доспех тоже был новым.

Он надел его впервые — только сегодня утром принесли. Девятиэтажники готовили этот доспех заранее, втайне от него, и когда Сергей развернул промасленную холстину, он на несколько секунд просто замолчал. Кольчужно-ламинарная броня — мелкое плетение, усиленное стальными пластинами с серебрением. Пластины наведены чернью по краям, и от этого доспех казался одновременно и роскошным, и зловещим. Наручи и поножи — с шарнирами, подогнанные точно по руке и ноге. Наплечники — широкие, с тремя продольными валиками, отполированными до зеркального блеска. Шлем — высокий, варяжский, с полумаской, но вместо грубых прорезей для глаз — аккуратные овальные вырезы, обведённые серебряным кантом.

Но главное было на груди. Там, на центральной пластине, искусной чеканкой была изображена летучая мышь — символ разведки, войск, которым он отдал половину жизни. Мышь раскинула крылья на фоне земного шара, и шар этот был выгравирован с такой точностью, что угадывались очертания материков.

Когда Сергей впервые увидел доспех, он ничего не сказал. Только кивнул мастерам, поблагодарил, принимая дар. Но где-то внутри, глубоко, шевельнулось что-то похожее на гордость.

Теперь он стоял в этом доспехе перед восемнадцатью кострами, и серебро на его груди отражало пламя.

Забили барабаны. Медленно, тягуче: бум… бум… бум… Не тот ритм, под который каре шло в атаку — погребальный марш. Гулкие удары разносились над степью, отражаясь от стен девятиэтажки, и каждый удар отдавался в груди глухой, тяжёлой дрожью.

Генерал шагнул вперёд. Барабаны смолкли. Тишина накрыла степь, и в этой тишине он заговорил — негромко, но так, что слышал каждый. Он мешал слова — современные и старославянские, — но все понимали. Понимали, потому что слова были не главным.

— Сегодня мы провожаем своих. Своих воинов. Своих братьев. Они стояли, когда враг шёл на них стеной. Они не побежали. Они не дрогнули. Они приняли смерть, как принимают её настоящие вои. И теперь они уходят. Уходят в небо. Уходят в память. Уходят в легенду.

Он обвёл взглядом постаменты, живых, мёртвых, и продолжил:

— Мы запомним их всех. Всех поимённо.

Он выдержал паузу и кивнул.

— Прощайтесь.

Двенадцать гладкоствольных ружей взметнулись к небу. Грянул залп — грохот ударил по ушам, вспугнул чаек с обрыва, прокатился над морем. Пороховой дым окутал постаменты, и сквозь него уже бежали факельщики, поджигая хворост. Огонь занялся быстро — сухое дерево, пропитанное маслом, вспыхнуло разом, и восемнадцать костров взметнулись к небу, как восемнадцать огненных столбов.

Барабаны забили снова — часто, яростно, словно сердце, бьющееся в последний раз. И под этот бой, под грохот рушащихся постаментов, под вой пламени Сергей стоял и смотрел на огонь. Пламя отражалось в серебре его доспеха, плясало на чеканной мыши, на земном шаре, на чёрных прожилках воронения.

Восемнадцать. Для такой победы — капля в море. Минимум. Так говорил разум. Но где-то глубже, там, куда разум не дотягивался, была пустота, грусть и печаль. А может, и не только это.