Первое столкновение едва не вышибло Сергея из седла.

Великан налетел стремительно, сабля описала сверкающую дугу и обрушилась сверху и наискось, с потягом, так, как рубят дрова. Сергей успел выставить щит. Удар был такой силы, что левое плечо онемело до локтя. Был бы щит деревянным — бабай разрубил бы Сергея вместе с ним, от темени до пояса. Но металл выдержал. Клинок скрежетнул по железу, оставив глубокую зазубрину, и ушёл в сторону. Толпа за спиной великана, только что завывавшая в предвкушении крови, издала изумлённый гул.

Сергей не успел ничего сообразить, как Лена уже развернулась сама, не дожидаясь команды. Она всхрапнула, мотнула головой и с гиканьем бросилась на степняка, словно это она, а не всадник, решала, кому жить, а кому умирать. Сергей выставил вперёд руку с мечом, одновременно пытаясь нашарить большим пальцем кнопку пьезоэлемента на наруче. Не вышло. Чтобы нажать её, нужно было разжать хватку, а это значит выронить меч. Он выругался и оставил эту затею.

Они сблизились. Сергей уже видел белки глаз великана, его оскаленный рот, его саблю, занесённую для нового удара. Но за мгновение до сшибки Лена вдруг резко скакнула в сторону — ушла, как уходят от столкновения лошади в табуне, — и, пропуская мимо чужого жеребца, тяпнула его зубами за шею. Тот заржал от боли, сбился с шага, манёвр вышел отменный.

Лена, не сбавляя хода, описала полукруг и снова развернула Сергея лицом к врагу. Он уже не надеялся на чудо-наручи. Сунул меч в левую руку, правой выхватил из-за пояса пистолет, и прикрываясь щитом, изловчился и дважды выстрелил. Первая пуля ударила великана в грудь, пробив железные пластины. Вторая — в голову, чуть выше левого глаза. Как раз в тот момент, когда они сошлись борт к борту.

Бабай дёрнулся, выронил саблю и начал заваливаться назад. А Сергей, уже не думая, на автомате, красиво, даже эффектно, добавил мечом — рубанул наискось куда-то в область шеи, туда, где кожаная броня не прикрывала горло. Кровь хлестнула на гриву Лены, на песок, на железные пластины доспеха. Великан рухнул на землю с глухим стуком.

Степняки стихли.

В наступившей тишине было слышно, как ветер гудит в ушах, как всхрапывает Лена, как где-то далеко, на крыше девятиэтажки, хлопает на ветру флаг. Сергей отсалютовал вражескому строю мечом — медленно, с достоинством, — закинул щит на спину и развернулся, намереваясь как можно быстрее покинуть поле боя.

Но Лена опять заупрямилась.

Вместо того чтобы идти к частоколу, она закрутилась на месте, встала на дыбы, забила копытами воздух. Со стороны это выглядело так, будто всадник управляет ею, требуя нового противника. Горячий конь под храбрым воином, рвущийся в бой. Красивая картина. Вот только Сергей в этот момент крыл кобылу трёхэтажным матом, вцепившись в поводья и мечтая только об одном: чтобы эта скачка наконец закончилась.

Из строя степняков выехал ещё один всадник. Не молодой — старик, весь седой, с длинной, заплетённой в косу бородой. Когда-то он был могуч — плечи до сих пор оставались широкими, — но годы согнули спину, а глубокие морщины изрезали лицо. Он ехал шагом, не проявляя агрессии, и копьё его было опущено, а сабля оставалась в ножнах.

Старик подъехал к павшему великану. Тот лежал лицом вниз, пряча отверстие от пули во лбу — со стороны казалось, будто воин погиб от удара мечом, разрубившего горло. Старик спешился — тяжело, по-стариковски, — опустился на колени рядом с телом и несколько секунд стоял так, положив ладонь на затылок убитого. Степняки за его спиной молчали.

Потом он поднялся. Заговорил. Голос его был низким, гортанным, и Сергей не понял ни слова. Старик заметил это, махнул рукой, и из строя выехал ещё один — средних лет, в кожаной безрукавке, без оружия. Старик бросил ему короткую фразу. Тот выслушал, кивнул и обратился к Сергею на славянском. Говорил он плохо, коверкая слова, но смысл был ясен.

— Ты убил сына хана Кури. Великий воин был. Хан обещает месть. Хан хотел говорить. Теперь — нет. Теперь только война. Ты можешь идти. Обычай не позволяет мстить поединщику. Но твои люди — все, кто в крепости, — будут уничтожены.

Сергей выслушал, глядя на старика. Потом пожал плечами — мол, услышал, — и, молясь про себя, чтобы Лена снова не взбрыкнула, дёрнул поводья.

Лена послушалась. Пошла шагом, потом рысцой, а потом, почувствовав послабление, сразу галопом. Ветер ударил в лицо, и Сергей, пригнувшись к гриве, направил кобылу к частоколу. Бруствер она перепрыгнула с запасом — легко, как будто всю жизнь только этим и занималась.

И в этот миг за спиной взревели.

Низкий, утробный вой прокатился по степи, и лава пошла. Земля задрожала под копытами — сначала мелкой дрожью, потом всё сильнее, пока не превратилась в сплошной гул, от которого звенело в ушах. Сергей обернулся.

Степь ожила. Пять тысяч всадников неслись на девятиэтажку — широкой, беспорядочной волной, разлившейся от горизонта до горизонта. Косматые лошади, меховые шапки, блеск сабель, наконечники копий — всё это катилось вперёд, поднимая тучи серой пыли.

А сверху, с крыши, уже летели первые бомбы.

Камнемёты работали без остановки. Глиняные сосуды, набитые речной галькой вперемешку с угольной мякотью и селитрой, описывали высокую дугу и рушились в гущу атакующих. Там, где они падали, взметались фонтаны земли и дыма, а через секунду доносился грохот, от которого кони шарахались, вставали на дыбы, сбрасывали всадников. Зажигалки ложились чуть дальше, разливая по сухой траве оранжевые лужи пламени. Ветер подхватывал огонь, гнал его навстречу лаве, и передние ряды врезались в стену дыма и жара.

Лошади, никогда не слышавшие взрывов, сходили с ума. Они метались, сталкивались, опрокидывали друг друга. Задние напирали на передних, и уже на двухстах метрах от укреплений образовалась гигантская пробка из тел, коней и оружия. Всадники, упавшие под копыта, кричали, но их крики тонули в общем рёве.

А потом ударили пушки.

Сначала одна — та, что стояла на восточном бастионе. Потом вторая, третья, четвёртая. Ядра с визгом врезались в плотную массу, прошивая коридоры из крови и обломков. Сергей видел, как одно ядро снесло всадника вместе с конём, как второе пробило брешь в три ряда глубиной, разбросав щепу и железо. Калибр был невелик — всего шестьдесят миллиметров, — но в такой толпе каждое попадание стоило десятка жизней.

А лава всё шла. Те, кто уцелел, продолжали двигаться вперёд, перепрыгивая через убитых, и хоть с каждым шагом их оставалось всё меньше, но они шли. Сто пятьдесят метров. Сто двадцать. Сто.

Сергей видел их перекошенные злобой, обожжённые, чёрные от гари лица. Кто-то размахивал саблей, кто-то натягивал лук, хотя до укреплений ещё оставалось метров восемьдесят.

И тогда ударила картечь.

Грохнуло так, что у Сергея заложило уши. Шесть стволов рявкнули разом, выплюнув снопы рубленого металла. Картечь смела передние ряды, как метла. Люди и лошади падали, разорванные в клочья, и на месте, где только что была атакующая волна, образовались кровавые бреши. В эти бреши врезались задние, спотыкались о трупы, падали, и их давили те, кто шёл следом.

Грохот, дым, запах серы и горелого мяса — всё смешалось в один невыносимый коктейль. Лошади, потерявшие всадников, метались по полю, волоча за собой пустые стремена. Кто-то из степняков пытался развернуться, но задние ряды ещё не поняли, что атака захлебнулась, и продолжали напирать. Началось массовое бегство — но не в сторону степи, а куда глаза глядят, лишь бы подальше от грохота.

Камнемёты продолжали бить по отступающим. Зажигалки падали в гущу, поджигая траву, отрезая пути отхода. Огонь расползался по степи, и сквозь него, как тени, метались уцелевшие.

Но не все побежали.

Справа, со стороны западного склона, где частокол спускался к реке, накатывала другая волна. Тяжёлая конница — плотный клин сотни в три всадников, — обходила основное поле боя, намереваясь ударить во фланг. Они шли быстро, молча, без криков, и Сергей понял: это ударный отряд. Лучшие воины. Те, кто не побежит.

Но их уже ждали.

Каре. Шестьдесят человек — вчерашние рыбаки, отроки, почти дети, — замерли, глядя на приближающийся клин. Многие молились, губы беззвучно шевелились. У одного, совсем юного белобрысого паренька, дрожали руки, и он всё поправлял ремень щита, хотя тот был затянут до предела. Другой, постарше, с загорелым на солнце лицом, часто моргал, глядя на смерть, идущую на них стальной лавиной.

Инструктор, немолодой уже прапорщик с седыми усами, прохаживался за спинами бойцов и хриплым голосом орал:

— Держать строй, мать вашу! Щиты плотнее! Пищальники — фитили не гасить! Запомните: побежите — умрёте все. Будете стоять — умрёте не все. Стоять!

В центре каре, Сергей увидел Володю. На его шее висел большой барабан, мальчишка был бледен, но держался прямо. Он смотрел на приближающихся всадников и ждал. Рядом с ним второй барабанщик, тоже из отроков, молился скороговоркой, но когда Володя поднял палочку, он тут же взял себя в руки.

Барабан забил. Медленно, тягуче: бум… бум… бум… — и шестьдесят человек сделали шаг вперёд.

Клин приближался. Сергей видел их лица: отборные воины в добротных кольчугах, с длинными копьями и саблями. Они шли рысью, держа строй, и земля гудела под копытами их коней. Сто метров. Восемьдесят.

— Пищальники, товсь! — заорал инструктор.

Артиллеристы вскинули тяжелые трубы, уперев их в развилки подставок. Фитили тлели, и каждый пищальник молился, чтобы не дать осечку. Наводчики целились в самую гущу, в центр клина, туда, где ехали самые тяжёлые всадники.

Сорок метров. Тридцать.

— Пли!

Грохнуло. Пищали ударили почти в упор, и передние ряды клина исчезли. Лошади, пробитые картечью, рухнули, увлекая за собой всадников. Кого-то просто разорвало на куски, и кровавая взвесь осела на траву. Задние, не успев затормозить, врезались в упавших, и на мгновение атака захлебнулась.

— Первая шеренга, щиты! Вторая, копья! Заряжай! — орал инструктор.

Пищальники, обжигая руки о горячие стволы, работали как заведённые: прочистить ствол банником, засыпать порох, забить пыж, уложить картечь, прибить, снова пыж. Дым окутал каре, и в этом дыму, спотыкаясь о тела, степняки уже перестраивались.

Они отхлынули, развернулись и снова пошли. На этот раз шире, охватывая каре с двух сторон, пытаясь разорвать строй.

— Барабан, беглый! — крикнул инструктор.

Володя поднял палочку, и ритм сменился. Частые, гулкие удары, как пульс загнанного зверя. Сердце билось в такт, и шестьдесят человек, повинуясь этому ритму, перешли на бег. Каре качнулось, углы поплыли, но строй удержался. Они бежали навстречу врагу, и это было страшно — шестьдесят против трёх сотен.

И тут случилось то, чего Сергей не ожидал.

Ритм дрогнул, замирая вместе с каре, а из центра, прямо из-за спин барабанщиков, вылетели небольшие цилиндрики — три штуки, один за другим. Они описали дугу и упали перед наступающими всадниками. В следующий миг из них повалил дым. Густой, непроглядный, клубящийся, ядовито-красный, как кровь, как раскалённый уголь. Он вздымался вверх, растекался в стороны, застилая поле между каре и врагом.

Степняки, уже пришпорившие коней для решающего удара, влетели в эту стену и пропали. Кони заржали, встали на дыбы, отказываясь идти в красное марево. Задние ряды, не видя ничего, кроме клубов дыма, замедлились.

— Барабан, беглый! — крикнул инструктор.

Ритм тут же сменился. Частые, гулкие удары. Каре пошло в сторону, разворачиваясь ромбом к атакующим.

— Пищальники, залп!

Снова грохнуло. На этот раз не все стволы — одна пищаль дала осечку, но остальные ударили прямо в дым, и вторая волна захлебнулась. Кони, совсем обезумевшие от грохота, вставали на дыбы, сбрасывали всадников, топтали их копытами.

Но кое-где враг всё равно добежал, и каре содрогнулось. Лязг железа, крики, ржание — всё смешалось. Один из щитоносцев, тот белобрысый паренёк на которого Сергей обратил внимание, не выдержал, бросил щит и побежал, но сделать успел всего три шага, — стрела вошла ему между лопаток. Инструктор даже не обернулся.

Барабан надрывался. Ритм держал строй, не давал рассыпаться. Кто-то упал, его место занял второй, третий. Щиты трещали, копья ломались, но строй держался.

И тогда степняки пошли на третий заход. Пищальники выстрелили в упор — на этот раз все стволы, — и передняя шеренга врага легла. Но задние уже рвались внутрь.

— Держать! Держать! — орал инструктор.

Строй трещал по швам. Люди падали, их оттаскивали в центр. Кровь заливала траву, и Сергей уже толком ничего не видел, слыша только глухие удары неумолкающего барабана: бум… бум… бум… Он бы давно кинулся на выручку, но понимал что еще не время, что сейчас он ничем не поможет, если кому и суждено выжить в этой давке, так только тем кто стоит внутри несгибаемого каре. Чуть не плача, он слушал как стучит барабан и молился, чтобы бомбы прилетели скорее.

И они прилетели. Сразу три штуки.

Грохот перекрыл всё. Взрывы разметали коней и людей, и уцелевшие, побросав оружие, бросились врассыпную. Третья атака захлебнулась.

— Сомкнись! Копья к бою! — гаркнул инструктор, и каре, залитое кровью, израненное, но живое, снова ощетинилось железом.

— Пора! — заорал Сергей, пришпорил Лену и, махнув витязям, рванул вперёд. Следом, гремя железом, пошла дружина Бабки. Все три десятка врезались в перемешавшиеся ряды степняков с фланга, и началась резня.

Первым, кто встал на пути Сергея, оказался воин в ламеллярном доспехе — длинные стальные пластины, скреплённые кожаными ремнями, покрывали его от плеч до колен. Поверх доспеха был накинут тёмно-синий плащ, расшитый серебряной нитью. Лицо, изрезанное глубокими морщинами, говорило о возрасте, но глаза горели молодой, неукротимой злобой. Скулы — широкие, как у всех степняков, — туго обтянуты сухой, обветренной кожей. В правой руке он сжимал тяжёлый шестопёр — шипастое навершие на длинной рукояти, которым можно было крушить и щиты, и шлемы. Левой он натягивал повод, разворачивая коня навстречу Сергею.

Лена, словно почуяв достойного врага, сама взяла чуть в сторону, давая Сергею угол для удара. Воин ударил первым — шестопёр обрушился сверху, целясь в голову. Сергей уклонился, пропуская шипастый шар мимо, и рубанул ответно — меч лязгнул по стальным пластинам, высекая искры, но не пробил. Тогда Сергей, почти не думая, дёрнул левой рукой, нажал большим пальцем тугую кнопку на наруче, и грохнул выстрел — дробь ударила врагу в лицо с расстояния вытянутой руки. Воин захрипел, выпустил шестопёр и начал заваливаться с коня, заливая синий плащ кровью.

Слева, в десятке шагов, Магомед схватился с другим знатным степняком — молодым, мощным, в золочёной кольчуге поверх кожаной рубахи. Шлем его был украшен волчьим хвостом, а в руке блестела сабля с рукоятью, оплетённой золотой проволокой. Он крутил ею над головой, рассыпая солнечные блики, и что-то орал — то ли боевой клич, то ли проклятие. Магомед встретил его молча, без крика. Булава описала короткую дугу и обрушилась на врага — сначала по коню, перебивая хребет, потом по всаднику, когда тот попытался вскочить с земли. Золочёный шлем смялся, как бумажный.

Правее Вадим и Нурлан прорубались сквозь группу пеших — тех, чьих коней уже убили. Один из них, приземистый, с выбритой до блеска головой и лицом, покрытым ритуальными шрамами, бросился на Вадима с двумя ножами, пригнувшись, как зверь. Вадим принял первый нож на щит, второй — на наруч, а потом коротко ударил мечом снизу вверх, распарывая врагу живот. Степняк упал на колени, выронил ножи и завалился лицом в траву.

Но не все они умирали молча. Один, уже раненый, с перебитой ключицей, пытался ползти, зажимая рану свободной рукой. Он поднял на Сергея чёрные, полные ненависти глаза и прохрипел что-то на своём языке, скорее всего проклятие. Сергей, проезжая мимо, опустил меч и коротко, без замаха, добил. Проклятие оборвалось.

Дружина Бабки работала методично, как на забое скота. Они не входили в азарт, не орали, не тратили силы на лишние движения. Короткий укол копьём — и следующий. Кондрат Бабка, в своём волчьем шлеме, спокойно прошел вдоль строя, добивая раненых, и на его лице не было ни злости, ни радости. Только удовлетворение хорошо сделанной работой.

Степняки, зажатые между каре и контратакой, ломались. Сначала побежали одиночки, потом группы, потом вся масса, ещё минуту назад грозная, превратилась в беспорядочное стадо, рванувшее обратно в степь. Их не преследовали — сил уже не было.

Через несколько минут всё было кончено.

Поле перед укреплениями было усеяно телами. Сотни тел. Где-то в степи ещё догорала трава, и чёрный дым поднимался к небу. Кто-то стонал, кто-то пытался ползти, но большинство лежали неподвижно. Ветер шевелил гривы убитых коней, и пахло палёной шерстью и железом. Сергей, тяжело дыша, вытер меч о гриву Лены и оглядел поле. Витязи были живы. Каре стояло. Флаг плескался на крыше. И это было всё, что сейчас имело значение.