Кингспорт – своеобразный старый городок, дающий представление о ранних колониальных временах и, окутанный атмосферой прошлого, напоминал элегантную пожилую даму, одетую по моде ее юности. Местами ростки современности вторгались в него, но сердцевина оставалась неповрежденной. В городе было много любопытных реликвий, и местные легенды придавали ему романтический флер. В былые времена это был форпост, расположенный на границе с индейцами, которые иногда давали жару поселенцам. Позднее разросшийся городок стал семенем раздора между англичанами и французами; он частенько переходил из рук в руки, и каждый раз очередная оккупация оставляла свой след в его облике.

Посреди городского парка до сих пор стоит каменное укрепление, так называемая «башня мартелло»[11], испещренная туристическими откровениями; за городом, на холмах, можно увидеть руины старой французской крепости, а на площадях – несколько допотопных пушек. Любознательные туристы могут открыть для себя и другие исторические достопримечательности, и наиболее впечатляющая из них – старое кладбище Сент-Джон, расположенное в самом центре города. С двух его сторон протянулись тихие улочки со старинными особняками, а с двух других – современные, шумные улицы с новомодными постройками. Житель Кингспорта не может не испытывать благоговейного трепета перед этим священным местом, ибо если он чего-то стоит, то у него обязательно найдется похороненный на кладбище предок под странной, покосившейся плитой, стоящей в головах могилы или покровительно ее накрывающей, на которой выбиты основные даты и факты его жизни. Истинных произведений искусства среди этих памятников не найдешь. Большинство изготовлено из грубо обработанного бурого или серого местного камня, и лишь в немногих случаях мастер попытался как-то приукрасить свое детище. В то время было принято вырезать на камне череп и скрещенные кости, и этот мрачный символ часто соседствовал с головкой ангела. Многие надгробия были повалены или разбиты. Почти все они пострадали от разрушительного действия времени – некоторые надписи были полностью стерты, другие – с трудом поддавались расшифровке. На кладбище было тесно от могил и сумрачно от ив и вязов, под сенью которых мирно почивали покойники, убаюканные ветром и шелестом листвы, и их не тревожили шум и гам современного города по другую сторону стены.

На следующий день Энн совершила свою первую – из многих последующих – прогулку по кладбищу Сент-Джон. Утром они с Присциллой отправились в Редмонд, чтобы зарегистрироваться в качестве студенток, но после регистрации они были полностью свободны – других дел в университете пока не было, и это радовало. Что за радость оказаться в толпе незнакомых юношей и девушек, по большей части растерянных и словно не понимающих, на каком свете они находятся!

Девушки-первокурсницы стояли в стороне небольшими группами по двое или по трое, искоса поглядывая друг на друга. Юноши-первокурсники – постарше и опытнее – столпились на большой парадной лестнице и во всю силу молодых легких орали песни, что было своего рода вызовом извечным врагам – второкурсникам, которые с высокомерным видом свободно расхаживали взад-вперед, бросая презрительные взгляды на мелюзгу. Гилберта и Чарли нигде не было видно.

– Вот уж не думала, что придет день, когда я буду рада видеть кого-нибудь из Слоунов, – сказала Присцилла, идя рядом с Энн по университету. – А сейчас я безумно хочу взглянуть в выпученные глаза Чарли! Все-таки они знакомые.

– Да, – вздохнула Энн. – Что я испытала, когда стояла в очереди, дожидаясь внесения моего имени в списки, не передается описанию! Я чувствовала себя ничтожной капелькой в огромном, наполненном ведре. Плохо сознавать свою незначительность, но еще хуже догадываться, что ты никогда… никогда… ее не преодолеешь. Именно такие чувства я испытывала. У меня было ощущение, что я невидимка, и кто-то из второкурсников может невзначай на меня наступить. И что такой меня опустят в могилу – неоплаканной, бесславной, неоцененной.

– Подожди до следующего года, – утешила подругу Присцилла. – Тогда у нас будет такой же скучающий вид всезнайки, как у всех второкурсников. Согласна – неприятно чувствовать себя незначительной капелькой, но это все же лучше, чем быть большой и неуклюжей, заполняющей собой весь Редмонд. Вот такое у меня чувство – вероятно, потому что я дюйма на два выше всех остальных студентов. Я не боялась, что кто-то из второкурсников на меня наступит. Скорее, боялась, что меня примут за слона или за выращенную на картошке «деревню».

– Думаю, мы не можем простить Редмонду то, что он не маленькое педагогическое училище, не наша «Королевская Академия», – сказала Энн, восстанавливая по крупицам свою философию оптимиста, дабы прикрыть упадок духа. – Покидая училище, мы всех знали, и нам воздавали должное. И мы бессознательно ожидали в Редмонде продолжения того, что было там. А сейчас почва уходит у нас из-под ног. Слава богу, что ни миссис Линд, ни миссис Райт не знают и никогда не узнают о моем нынешнем душевном состоянии. Иначе слышать мне: «Я тебе и говорила». Они, конечно, решили бы, что это начало конца. На самом деле это всего лишь конец начала.

– Золотые слова. Теперь я узнаю прежнюю Энн. Скоро мы привыкнем к новой обстановке, заведем друзей, и все наладится. Кстати, Энн, ты обратила внимание на девушку, стоявшую в одиночестве у женской раздевалки? Хорошенькую, с карими глазами и печально изогнутым ртом?

– Да, обратила. Мне показалось, что она единственная, кто выглядел такой же одинокой и беззащитной, какой я себя чувствовала. Но у меня есть ты, а у нее никого.

– Кажется, ей, и правда, было нелегко. Она несколько раз делала попытку подойти к нам, но так и не решилась. Наверное, слишком робкая. Жаль, что не подошла. Если б я не ощущала себя неуклюжим слоном, то сама проявила бы инициативу. Но мне было страшно представить, как я грузно тащусь через холл на глазах орущих на лестнице мальчиков. Она была самой хорошенькой из всех первокурсниц, но даже красота не помогает пережить первый день в Редмонде, – заключила Присцилла со смехом.

– После обеда я собираюсь на кладбище Сент-Джон, – сказала Энн. – Сомневаюсь, что в таком месте можно взбодриться, но, похоже, оно единственное место поблизости, где растут деревья, среди которых мне сейчас просто необходимо быть. Сяду на одну из каменных плит, закрою глаза и представлю, что нахожусь в Эйвонли.

Однако все пошло по-другому. На старом кладбище было много интересного, так что разумнее было держать глаза открытыми. Девушки прошли на кладбище через центральный вход и оказались перед простой, массивной каменной аркой, увенчанной огромным британским львом.

– «На Инкермане красна ежевика от пролитой крови,

И воинской славой навеки увенчаны темные горы», – процитировала с волнением Энн.

Кладбище встретило их тенистой прохладой и шелестом листвы. Девушки бродили в высокой траве среди могил, читая необычные, многословные эпитафии, высеченные в тот век, когда у людей было больше свободного времени.

– «Здесь покоится прах Альберта Крофорда, эсквайра, – прочитала Энн надпись на обветшалой серой плите, – возглавлявшего в течение долгих лет артиллерийские войска Его Величества в Кингспорте. Он нес службу вплоть до мирного договора в 1763 году, после чего ушел в отставку по состоянию здоровья. Это был храбрый офицер, любящий муж и отец, верный друг. Скончался он 29 октября 1792 года в возрасте 84 лет». В этой эпитафии, Присси, большой простор для воображения. Сколько приключений, должно быть, он пережил! А что до его личных качеств, то это лучший человек на свете. Интересно, восхваляли ли его так при жизни?

– А вот еще, – сказала Присцилла. – Послушай… «Светлой памяти Александра Росса, покинувшего этот мир 22 сентября 1840 года в возрасте 43 лет. Этот памятник – знак признательности от того, кому он преданно служил в течение двадцати семи лет и кто считал его своим другом и во всем ему доверял».

– Какая замечательная эпитафия, – задумчиво проговорила Энн. – Лучшей – я бы для себя не хотела. Все мы в разной степени слуги, и, когда на наших могильных плитах пишут, что мы были верными слугами, нет нужды ничего прибавлять. Вот смотри, Присси, какое печальное маленькое надгробие – «Памяти любимого ребенка». А рядом другое – «В память о том, кто похоронен в другом месте». Хотела бы я знать, где его подлинная могила. Современные кладбища, Присси, далеко не так интересны, как это. Ты была права, я буду часто сюда приходить. Это место я уже полюбила. Смотри, мы здесь не одни – в конце аллеи девушка.

– Да. И, кажется, именно та, какую мы видели утром в Редмонде. Я уже минут пять наблюдаю за ней. Она несколько раз порывалась пойти в нашу сторону, но каждый раз поворачивала обратно. То ли она ужасно застенчивая, то ли ее терзают угрызения совести. Пойдем – познакомимся. Думаю, на кладбище это сделать легче, чем в Редмонде.

И они направились по длинной, поросшей травой аллее к незнакомке, сидевшей на почерневшей могильной плите под раскидистой ивой. Девушка действительно была хорошенькая, а неправильные черты лица делали ее красоту живой и необыкновенно притягательной. Ее гладкие, каштановые шелковистые волосы блестели, круглые щечки покрывал нежный румянец. Большие и бархатистые карие глаза под черной стрелкой бровей, красиво изогнутый пунцовый ротик… Из-под элегантного коричневого костюма выглядывали модные туфельки, а шляпка из бледно-розовой соломки, украшенная золотисто-коричневыми маками, определенно и безошибочно указывала на то, что создана настоящим мастером. Присцилла вдруг смутилась, вспомнив, что ее собственную шляпку сварганила деревенская мастерица, а Энн задала себе неприятный вопрос, не выглядит ли сшитая ею и подогнанная мисс Линд по фигуре блузка простенькой самоделкой.

В какой-то момент девушкам захотелось повернуть назад, но они уже свернули к темному надгробию. Отступать было поздно. Девушка поняла, что с ней хотят заговорить. Она мигом вскочила на ноги и шагнула к ним, протягивая руку и улыбаясь весело и дружелюбно. Ни тени робости, ни следов больной совести.

– Мне так хотелось узнать, кто вы такие! – горячо воскликнула она. – Меня прямо распирало от любопытства. Я видела вас сегодня в Редмонде. Там был какой-то кошмар, правда? Я тут же пожалела, что не осталась дома и не вышла замуж.

Энн и Присцилла так и покатились со смеху от этого неожиданного признания. Кареглазая девушка тоже рассмеялась.

– Действительно пожалела. И шанс выйти замуж у меня был. Давайте присядем на плиту и познакомимся. Не вижу здесь никаких трудностей. Не сомневаюсь, мы будем обожать друг друга. Я поняла это сразу, как только увидела вас в Редмонде. Мне сразу захотелось подойти и обнять вас обеих.

– Почему же ты этого не сделала? – спросила Присцилла.

– Потому что не могла на это решиться. Мне вообще трудно принимать решения – я страдаю нерешительностью. Только соберусь что-то сделать, как мне тут же представляется, что есть другой, лучший выбор. Это ужасный недостаток, но такой уж я родилась, и нельзя меня за это винить, как делают некоторые. Только поэтому я не решилась подойти к вам, хотя мне очень этого хотелось.

– А мы посчитали тебя робкой, – сказала Энн.

– Нет… нет, дорогая. Робость не из числа множества недостатков – или достоинств – Филиппы Гордон. Фил – для краткости. Так меня и называйте. А как вас зовут?

– Это Присцилла Грант, – представила Энн подругу.

– А это Энн Ширли, – сказала Присцилла.

– Мы обе с Острова, – проговорили обе в один голос.

– А я из Болинброка в Новой Шотландии, – сказала Филиппа.

– Болинброк! – воскликнула Энн. – В этом городе я родилась.

– Правда? Тогда ты синеносая[12].

– Вовсе нет, – возразила Энн. – Кажется, Дэн О’Коннелл[13] говорил, что если человек родился в конюшне, это не повод называть его лошадью. Я островитянка до глубины души.

– В любом случае я рада, что ты родилась в Болинброке. Есть в этом что-то родственное. И поверяя тебе мои секреты, я не буду чувствовать, что раскрываю душу перед кем-то чужим. А рассказывать придется – не умею хранить секреты, не стоит и пытаться. Это мой самый большой недостаток – ну, и нерешительность, как я уже говорила. Вы не поверите! Мне понадобилось целых полчаса, чтобы решить, какую шляпку надеть. И это сюда – на кладбище! Сначала я склонялась к тому, чтобы надеть коричневую шляпку с пером. Но стоило мне ее надеть, как стало ясно, что розовая с опущенными полями намного лучше. Не в силах прийти к определенному решению, я положила обе шляпки на кровать, закрыла глаза, ткнула булавкой и попала в розовую. В результате я ее надела. Она мне идет, правда? Скажите, вы считаете меня хорошенькой?

Присцилла не могла не рассмеяться, услышав этот наивный вопрос, да еще произнесенный с серьезным видом. А Энн, импульсивно сжав руку Филиппы, произнесла:

– Увидев тебя утром, мы подумали, что нет в Редмонде девушки красивее тебя.

На изогнутом ротике Филиппы заиграла чарующая улыбка, обнажившая белоснежные мелкие зубки.

– Я и сама так думаю, – сделала она еще одно ошеломляющее признание. – Но мне хотелось услышать подтверждение этого из ваших уст. Видите, я не могу определиться даже в том, что касается собственной внешности. Придя к выводу, что с ней все хорошо, я в тот же миг начинаю в этом сомневаться. К тому же у меня есть вредная двоюродная бабушка, которая обожает повторять со скорбным вздохом: «Ты была такой очаровательной малышкой. Куда все делось?» Я обожаю теток, но недолюбливаю двоюродных бабушек. Пожалуйста, говорите мне чаще, что я хорошенькая, если вам не трудно. Тогда я чувствую себя увереннее. Если хотите, я отвечу вам тем же, и сделаю это с чистой совестью.

– Спасибо, – засмеялась Энн. – Но мы с Присциллой настолько убеждены в своей неотразимости, что уверения со стороны нам не нужны. Так что не трудись.

– Да вы смеетесь надо мной. Наверно, считаете безумно тщеславной, но это не так. Тщеславия во мне нет ни капли. И я с радостью делаю комплименты другим девушкам, если они того заслуживают. Как я рада, что познакомилась с вами! Я приехала в субботу и с тех пор изнываю от тоски по дому. Ужасное чувство, правда? В Болинброке я была важной персоной, а в Кингспорте никто! Временами я чувствовала, что впадаю в депрессию. Кстати, где вы обосновались?

– Дом 38 по Сент-Джон-стрит.

– Как все удачно складывается! Я живу за углом, на Уоллес-стрит. Правда, жилище мне не нравится. Там сумрачно и уныло, а окна моей комнаты выходят на уродливый задний двор. Трудно найти место гаже. И еще кошки… Конечно, не все кошки Кингспорта собираются там ночью, но половина – точно. Я обожаю кошек, мирно дремлющих на коврике перед камином, но кошки в полночь на заднем дворе – совершенно другие существа. Я проплакала всю первую ночь на новом месте, и кошки в этом от меня не отставали. Видели б вы утром мой распухший нос. Как я жалела, что уехала из дома!

– Непонятно, как ты все-таки добралась до Редмонда при своей нерешительности, – заметила с улыбкой Присцилла.

– А я ничего не решала, дорогая. Все решил за меня отец. Не знаю, почему, но он зациклился на этом. Разве можно представить меня бакалавром? Хотя с учебой я справлюсь. Мозгов у меня хватает.

– О! – неопределенно произнесла Присцилла.

– Это правда. Но пускать их в дело – тяжелая работа. А бакалавры гуманитарных наук – образованные, достойные, мудрые, серьезные люди… или должны такими быть. Нет, мне совсем не хотелось в Редмонд. Я согласилась только потому, что хотела угодить отцу. Он такой душка. А если б не поехала, пришлось бы выйти замуж. Мама так хотела этого. Вот у кого решимости хоть отбавляй. Но мне одна мысль о замужестве в ближайшие годы была неприятна. Хотелось сначала вволю повеселиться, пожить в свое удовольствие. Смешно представить меня бакалавром, но еще нелепее – почтенной матроной. Мне всего восемнадцать лет. И я подумала, что лучше поехать в Редмонд, чем выходить замуж. К тому же как решить, за кого идти?

– Желающих было так много? – засмеялась Энн.

– Пруд пруди. Я ужасно нравлюсь молодым людям – это правда. Но рассматривались только двое кандидатов. Остальные были слишком молоды или слишком бедны. А мне надо выйти замуж только за богатого.

– Почему?

– Разве можно представить меня женой бедняка? Ничего полезного делать я не умею, а замашки у меня – будь здоров! Нет, у моего мужа должна быть куча денег. Поэтому выбор пал на этих двоих. Но я и тут не могла определиться. Я была уверена – кого бы я ни выбрала, всю оставшуюся жизнь непременно буду жалеть, что не вышла за другого.

– А ты никого из них… не любила? – нерешительно спросила Энн. Ей было нелегко говорить с незнакомым человеком о величайшей тайне, преображающей мир.

– Боже мой! Конечно, нет. Я никого не могу полюбить. Впрочем, и не стремлюсь. Мне кажется, когда любишь, превращаешься в рабу мужчины. Он обретает над тобой власть и может причинить боль. Я этого боюсь. Нет-нет. Алек и Алонсо – милые мальчики, и оба мне нравятся, но я не знаю, кто нравится больше. Вот в чем беда. Алек красивее. Я никогда не смогла бы выйти замуж за некрасивого мужчину. И характер у него покладистый. А еще прелестные темные кудри. Он само совершенство. Но я не уверена, что мне нужен муж без единого недостатка.

– Тогда почему тебе не выйти за Алонсо? – спросила серьезно Присцилла.

– Как можно связать судьбу с человеком, носящим такое имя?! – печально произнесла Фил. – Не думаю, что я вынесла бы такое. Но у него классический нос, и было бы большим утешением иметь в семье нос, на который можешь положиться. Я вот своим недовольна. Пока мой нос развивается по линии Гордонов, но я боюсь, как бы он не перекинулся к Бернам. Я его каждый день осматриваю, чтобы убедиться, что он еще гордоновский. Мама из семьи Бернов, и нос у нее самый что ни есть берновский. Видели бы вы его! Красивый нос – все для меня. У тебя прелестный носик, Энн Ширли. Нос Алонсо, конечно, склоняет чашу весов в его пользу. Но это имя – АЛОНСО! Принять решение было невозможно. Вот если б можно было поступить с ними, как со шляпками – поставить рядом, закрыть глаза и вонзить булавку…

– А как Алек и Алонсо отнеслись к твоему отъезду? – поинтересовалась Присцилла.

– Парни не теряют надежды. Я сказала, чтоб они подождали, пока я приму решение. Они оба меня боготворят и потому согласились на отсрочку. А я тем временем намерена хорошо повеселиться. Надеюсь, в Редмонде я тоже буду пользоваться большим успехом. Без поклонников в жизни нет никакой радости. А вам не показалось, что мальчики-первокурсники довольно невзрачные? Среди них я разглядела только одного красивого парня. Он ушел как раз перед вами. Я расслышала, как приятель назвал его Гилбертом. У самого приятеля неприятно выпученные глаза. Вы что, собираетесь уходить? Останьтесь еще ненадолго.

– Нам пора, – довольно холодно ответила Энн. – Уже поздно, а у меня есть еще кое-какие дела.

– Вы ведь будете приходить ко мне в гости, правда? – спросила Филиппа, вставая и обнимая девушек поочередно. – И я буду вас навещать. Мне хочется подружиться с вами. Вы обе мне страшно понравились. Я не надоела вам своей болтовней?

– Не совсем, – рассмеялась Энн, ласково обнимая Фил в ответ.

– Поверьте, я не так глупа, как может показаться на первый взгляд. Просто принимайте меня, какая я есть, со всеми моими недостатками, и, думаю, со временем вы меня полюбите. Какое очаровательное место это кладбище! Хотела бы и я обрести здесь покой. А вот эту могилу я не заметила… ту, что за железной оградой… на камне выбито, что здесь лежит гардемарин, павший смертью храбрых в бою между «Шенноном» и «Чесапиком»[14]. Подумать только!

Энн застыла у ограды, не спуская глаз с истертой временем плиты, сердце у нее сильно забилось. Старое кладбище, склоненные ветви деревьев, тенистые аллеи – все исчезло. Перед ее взором предстала гавань Кингспорта почти за век до этого дня. Из тумана проступил огромный фрегат со сверкающим сигнальным флагом Англии, а за ним шел другой, на палубе которого лежало завернутое в звездно-полосатый флаг тело героя – храброго капитана Лоренса. Рука времени перевернула страницы – это «Шеннон» триумфально входит в гавань с захваченным «Чесапиком».

– Вернись к нам, Энн Ширли, вернись, – засмеялась Филиппа, дергая девушку за руку. – Ты ушла от нас в прошлый век.

Энн со вздохом вернулась в реальность, глаза ее мягко светились.

– Мне всегда нравилась эта старая история, – сказала она, – и хотя англичане выиграли сражение, мое сердце навсегда с храбрым, павшим в бою командиром. Эта могила возвращает нас в прошлое, оно оживает перед нами. Этому гардемарину было всего восемнадцать. На эпитафии написано, что он «скончался от множественных ран, полученных в славной битве». Такой смерти позавидует каждый солдат.

Прежде чем уйти, Энн отколола от платья букетик лиловых маргариток и возложила на могилу юноши, погибшего в страшной морской дуэли.

– Ну, и что ты думаешь о нашей новой знакомой? – спросила Присцилла, когда они расстались с Фил.

– Она мне нравится. Несмотря на тот вздор, который она несет, есть в ней что-то милое. И я верю, что она не так глупа, как кажется. Но этот прелестный ребенок вряд ли когда-нибудь повзрослеет.

– Мне она тоже по душе, – сказала Присцилла уверенно. – Фил говорит о парнях не меньше Руби Джиллис. Но от слов Руби меня тошнить начинает, а над Фил хочется по-доброму посмеяться. Почему так?

– Есть разница, – произнесла Энн с задумчивым видом. – Руби по-настоящему сосредоточена на молодых людях. Любовь и любовные отношения для нее – игра. Когда она хвастается своими победами, она намеренно подчеркивает, что у тебя поклонников меньше. А Фил говорит о своих ухажерах так, словно они просто приятели. Она воспринимает мальчиков как добрых друзей и радуется, когда их много. Ей нравится быть популярной и хочется, чтобы все об этом знали. Даже Алек и Алонсо – теперь эти имена для меня неразделимы – для нее всего лишь товарищи по играм, которые хотят, чтобы она играла с ними всю жизнь. Я рада, что мы с ней познакомились, и рада, что пришла на это старое кладбище. Кажется, сегодня я пустила маленький корешок души в землю Кингспорта. Надеюсь на это. Терпеть не могу, когда меня насильственно «пересаживают».