Наша внучка Амалия родилась в 2012 году в Израиле. Близким родственникам там разрешено находиться рядом с будущей мамой практически до последней минуты, до момента появления ребёнка на свет. Разумеется, мы этой возможностью воспользовались и были вместе с Наташей до тех пор, пока акушерка не сказала: «Ну всё, начинаем рожать». Мы вышли и вернулись буквально через несколько минут, чтобы взять на руки нашу малышку. Чувство, которое я испытал, сложно описать. Наверное, оно укладывается в одно слово – восторг. С таким же восторгом я наблюдаю за Амалией вот уже тринадцать лет.

Спустя три года родился Мика, и всё повторилось – те же волнения, то же короткое ожидание в коридоре и тот же восторг: теперь у нас есть мальчик, второй внук! Амалия подбежала к нему и с нежностью и невероятной аккуратностью, как фарфоровую игрушку, стала гладить одним пальчиком.

То, какой матерью оказалась наша дочь Наташа, до сих пор вызывает у меня гордость и восхищение. Мудрая и смелая, нежная и серьёзная, она потрясающе воспитывает моих внуков: на полном доверии и при этом на полном контроле.

Мы с нашими внуками Амалией и Микой в Баку, на том месте, где снимали знаменитое падение в “Бриллиантовой руке”. Именно тут падали и Миронов и Никулин

НАТАША КАНЕВСКАЯ

художник по костюмам, дочь Леонида Каневского

Папа, конечно, обожает внуков.

Мика, мне кажется, на него очень похож. Они и дружат, и страшно ругаются, потому что оба упрямые – два Тельца, – и папа ему совершенно не уступает. «Почему ты не ешь гречку?» – «Я не люблю гречку!» – «Нельзя не любить гречку!» – «Но я не люблю гречку!» – «Ты должен есть гречку, это очень полезно!» – «Нет, Лёня, я не буду, не буду!» И так до бесконечности.

Амалия взяла от него доброту и человеколюбие. Всех всегда поймёт, выслушает, в каждом увидит хорошую сторону – точно как мой папа.

АМАЛИЯ НАТИВ

внучка Леонида Каневского

Первая ассоциация с дедушкой, которая у меня возникает, это, конечно, усы. Если надо описать его несколькими словами, я выберу слова «добрый», «открытый», «раскрепощённый» и «невероятный». Если вспомнить фразы, которые с ним связаны, – это, конечно, «а теперь, когда остались только свои…» А ещё он из разных странных слов складывает дурацкие песенки: например, постоянно напевает «ути-путики-папачки».

Совершенно не помню момент, когда поняла, что Лёня известный артист – я как будто всегда это знала. Конечно, я в первую очередь понимала, что это мой дедушка, но и то, что он знаменитый, тоже знала всегда. Помню, что даже когда я была совсем маленькая – думаю, мне было года два или три, – к нему подходили незнакомые люди, чтобы сфотографироваться, и это было для меня что-то само собой разумеющееся.

Внуки пришли к дедушке на спектакль

Была, конечно, ситуация, когда я из-за него плакала. Точнее, их было даже две. Первая вот какая. Мне было лет пять, я нарисовала рисуночек и хотела повесить его у Лёни в кабинете, где сплю, когда ночую у них. А Лёня хотел повесить его в своей спальне. Мы полчаса спорили, я обиделась и расплакалась. Второй случай произошёл, когда мне, было, кажется, годика три. Мы с Аней и Лёней отдыхали в Юрмале. Целый день ходили, гуляли. Наступил вечер, я была очень-очень уставшая и хотела в гостиницу. Мечтала вернуться в номер, просто уже готова была лечь на песок, говорила: «Пойдёмте, ну пойдёмте уже!» Вдруг к Лёне подошёл какой-то незнакомый человек и попросил сфотографироваться. Я заплакала: «Нет, ну пожалуйста, нет! Я очень устала!» Но Лёня всё равно сфотографировался. Я спросила: «Почему, почему?» Он сказал: «Потому что этот человек вежливо меня попросил». Лёня, конечно, поступил правильно, но я всё равно обиделась.

Мне очень нравится Лёнина роль в спектакле «Поздняя любовь». Нравится, что его персонаж проходит такую, как говорят в кино, «арку»: сначала считает, что никому не нужен и ему никто не нужен, а потом понимает, что это не так: и он нужен, и ему нужны люди.

Какие черты я взяла от Лёни? Черты внешности, я думаю. Нос. А черты характера… возможно, открытость. Ещё я хотела бы, как он, не стесняться говорить со сцены. Пока что я стесняюсь.

Какой он дедушка? Он очень нас балует, но не это главное. Главное – он умеет слушать, когда мне надо что-то важное рассказать.

Какой он отец? Прекрасный, потому что дал своей дочке очень много важных связей, чтобы моя мама могла быть знакома с великими людьми.

Какой он муж? Мне кажется, добрый и любящий. К тому же во время железного занавеса было очень удобно, что благодаря ему Аня могла выезжать за границу.

Несколько лет я мотался между Тель-Авивом и Москвой, играл в «Гешере» и летал на съёмки программы «Следствие вели…» Для меня это было нормой, я ведь так живу всю жизнь: помню, однажды прилетел со съёмок из Свердловска, отыграл в Театре на Бронной роль Брабанцио в «Отелло» Эфроса, из театра – в аэропорт, вернулся на съёмки в Свердловск, отснялся, опять сел в самолёт и снова прилетел в Москву на следующий вечерний спектакль. Такова актёрская жизнь. Но мой близкий друг Володя Офер раз за разом говорил: «Заканчивай мотаться, так больше нельзя. Жить надо там, где ты больше востребован». В результате именно он убедил меня вернуться в Москву.

Израильский период был для меня целой эпохой, второй молодостью. Я словно вернулся в 1963 год, когда в Ленком, посредственный театр, пришёл Анатолий Васильевич Эфрос, и я счастливым образом стал частью его команды, когда мы за год создали другой Ленком, сделав его одним из лучших театров Москвы. Затея Евгения Арье – создание русскоязычного театра в Израиле – потрясающая история, и я точно так же был счастлив стать её частью: в 50 лет сделать такой кульбит, прыгнуть в неизвестность, построить с нуля что-то новое, успешное, продолжающее жить без меня, – это огромная радость и гордость. Да, было нервно, было тяжело, но мы верили, что сможем, – и смогли.

САША ДЕМИДОВ

актёр театра «Гешер»

Ещё живя в Ташкенте, я, как и многие советские люди, впервые увидел Каневского в сериале «Следствие ведут ЗнаТоКи». До личной встречи было далеко: я окончил институт, стал инженером, успел отслужить в армии, поработать на стройке, но желание быть актёром победило. Поехал в Москву, поступил в ГИТИС. Актёрское мастерство у нас преподавал Евгений Арье, и сразу стало понятно – передо мной выдающийся Мастер. Да, он учился у великого Товстоногова, он уже поставил несколько нашумевших спектаклей, но важно, что он от природы был большим режиссёром, одним из лучших в мире. Счастье, что именно Арье стал моим учителем, сделал из меня то, чем я стал как актёр.

Когда стало известно, что у Арье есть идея создать в Израиле русский театр, я пришёл к нему и сказал: «Хочу поехать с вами». Арье ответил: «С удовольствием. Но знай – никаких гарантий». Я никогда не был в Израиле, но идея отъезда меня полностью захватила – в ней был какой-то непередаваемый вкус жизни, драйв, уникальность того, что перед нами открывалось. Так родился театр «Гешер».

С самого начала у меня возникло ощущение невероятной эмоциональной близости с Лёней Каневским. Это чувство трудно объяснить, измерить какими-то параметрами, но оно изначально было очень глубоким, почти родственным. Я учился у Евгения Михайловича Арье, а Каневский был актёром Эфроса, что совершенно выдающийся факт его творческой биографии. То есть мы оба вышли из великих режиссёрских школ. Поэтому Лёнино существование на сцене было мне исключительно близко. Оно питало тем, что невозможно сформулировать, – это некие токи, идущие глубоко изнутри от одного актёра к другому.

Если говорить о Лёнином профессионализме, то в первую очередь он выражался в умении держать форму, на всех уровнях – эмоциональном, физическом, творческом. Ту форму, о которой договорились, и ту, о которой не договаривались, но она нашлась сама, и вы молча согласились о ней с режиссёром – железные вещи, системообразующие, то, что создаёт ощущение цельной картины, аналоговое, а не цифровое восприятие мира. Вот чем, мне кажется, занимается искусство, и это срабатывает, только когда ты держишь форму – она позволяет проникнуть вглубь игры на макро- и микроуровнях. Каневский таким умением обладал, и я у него это брал, заряжался этим.

Когда мы репетировали «Тартюфа» – я играл Тартюфа, а он – Аргона, – Лёня мне сказал: «Ты всё время что-то ищешь, а надо остановиться и просто жить в этом образе». Он был абсолютно прав. Дело в том, что мы играли двумя составами, и у меня к этой роли было соревновательное отношение: мне казалось, что второго актёра Арье любит больше. Поэтому я всё время пытался привнести что-то новое, своё. Мудрый Лёня остановил меня, помог понять, что надо остановиться, обжиться там, где я сейчас, иначе можно просто выйти из берегов – ни я, ни зритель не поймём, что происходит.

Мы играли по двадцать с лишним спектаклей в месяц, это был настоящий конвейер. В какой-то момент я пришёл к Арье и сказал: «Невозможно, нереально так играть Достоевского, нельзя играть князя Мышкина каждый день». Он ответил: «У нас нет выхода». В итоге я научился воспринимать реальность, научился радоваться встречам с публикой, тому, как она нас принимает, – от иерусалимской интеллигенции до крестьян в кибуцах. В такой бесконечной работе иногда помогают советы, которые кажутся настолько простыми, что о них даже неловко говорить. Например, когда я репетировал Мышкина, Каневский сказал: «Сань, глаза открой. Не забывай – у тебя всегда должны быть раскрыты глаза». Я поначалу не понял, о чём речь, но, когда начал это делать практически, всё стало ясно. Глаза помогли мне открыться в Мышкине, войти в бесконечность его образа.

Контакт с Лёней на сцене был настолько живым, настолько органичным, что иногда мне казалось – он говорит со мной от своего имени, а не от имени персонажа. Это дорогого стоит: когда при полной естественности есть какая-то непредсказуемость общения даже при известном тексте. Уникальное, чудесное свойство, которое, с одной стороны, открывает правду каждого момента, с другой – держит тему спектакля, его целостность. Как актёр Лёня несёт огромной силы внутренний свет и добро, даже в ролях жёстких персонажей. Это очень редкое качество – играя злодеев, излучать тепло.

Конечно, нельзя не сказать о том, насколько Каневский потрясающе жизнелюбив, как притягивает к себе людей, как немедленно становится центром каждой компании. Сколько раз бывало, что мы с женой Светой пытались уйти из-за стола во время посиделок после спектакля – «завтра рано вставать» – и уже в коридоре слышали из-за двери раскатистый голос: «Ну а теперь, когда остались только свои…» Конечно, мы возвращались.

Лёня очень сильный человек, Лёня мудрый человек, а ещё – он уникален. Мне кажется, нет ему подобных.

Если говорить о различиях русской и израильской актёрской ментальности – они, конечно, есть. Для артиста-израильтянина театр – это работа. Да, любимая, да, по велению души, но кроме этой работы есть ещё семья и друзья, кафе и море, путешествия и вечеринки – есть жизнь. Для нас жизнью был сам театр: мы готовы были там дневать, ночевать, есть, пить и умирать. Конечно, кто-то из израильских актёров не выдерживал этой нашей одержимости, кто-то уходил, но остался Марик Иванир, осталась Эфи Бен-Цур, остался Гилад Клеттер, те, кто понял: если театр не становится твоей жизнью – тебе нечего в нём делать. Ну и, разумеется, «Гешер» дал мне возможность играть по-настоящему большие, серьёзные роли: Шекспир, Мольер, Чехов, Достоевский – не уверен, что в Москве у меня были бы такие творческие возможности.

ЛЕНА КРЕЙНДЛИНА

директор театра «Гешер»

Конечно, отъезд Каневского в Москву – потеря для «Гешера». Мы молодой театр, нам всего 35 лет, и для нас старшее поколение – вещь очень важная, значимая. К сожалению, у нас оно как-то рассосалось: кто-то умер, кто-то уехал. Это плохо, это неправильно – театр не должен жить без цементирующей связки, без камертона, не позволяющего плюнуть за кулисами или бросить костюм на пол.

В Москву на Лёнино 80-летие я привезла афишу, которую мы сделали – с портретами во всех его гешеровских ролях. Смотрела на фотографии и не верила глазам: насколько разным мог быть этот человек, какие абсолютно непохожие образы создавал, насколько органично чувствовал себя в каждом из них. Сейчас, с высоты прожитых лет, я понимаю, что его отсутствие – это дыра в труппе. Есть дыры, которые можно заполнить, а есть те, которые не заполняются. В каждый спектакль он приносил свою, неповторимую ноту: без Каневского это были бы совсем другие истории.