«Поверьте мне, старику… Я прожил долгую жизнь. И на моем веку было столько перестроек и столько жертв…» — утихомиривает порывы главного героя романа его покровитель-недруг Григорьев, корифей советской педагогики.
То же самое мог бы сказать и сам Владимир Попов, от имени которого ведется повествование в «сериале» Ю. Азарова (романы: «Соленга», «Печора», «Новый Свет»). Завершением его и стал роман-исследование «Не подняться тебе, старик».
Новых произведений Ю. Азарова каждый раз жду и боюсь. Педагогика — дело, как нынче говорят, судьбоносное для целых поколений. Потому процессы, происходящие за закрытой дверью учительской, на мой взгляд, не менее важны, чем за дверью правительственных учреждений. Наша литература не часто заглядывает в учительскую и обычно сводит свой интерес к традиционному конфликту «учитель — ученик» или «педагог-новатор и его коллега-консерватор», что мало отличается от любого производственного спора.
Юрий Азаров — педагог, ученый, публицист, писатель — решил докопаться до корней кризиса отечественного образования и обнаружил клубок жизненных противоречий, которые туго оплели и новаторов и консерваторов и способны превратиться в бесконечную дурную повторяемостъ, тем самым отнимая надежду на непременную победу света над тьмой.
Самое глубинное противоречие — противоречие между идеалом и бытом, между словом и делом. Для любого учителя слово есть дело и главное дело — слово. Для учителя литературы — вдвойне, не зря его еще зовут словесником. Но общеизвестно, как у нас разошлись эти важнейшие категории.
Ю. Азаров честно и порой беспощадно-саморазоблачительно, на грани самооговора, повествует о том, что творили с нами (и с нашей же помощью) бездушные и невежественные преобразователи природы, общества.
Герой его, в котором угадываются автобиографические черты, — но, естественно, это не двойник автора, — взращен на идеалах русской классической литературы, мировой философии и гуманистического искусства, с их обостренным чувством добра, совести, сострадания, поисками Истины и Красоты, верой в высшее предназначение Человека. Он истово стремится утверждать эти высокие помыслы и словом, и всей жизнью. Но времени, в которое живут герои, эти идеалы менее всего ко двору.
Ю. Азаров, пожалуй, как никто другой, досконально исследовал глубинные течения авторитаризма. В романе жестко обозначен водораздел между авторитарностью и демократизмом, между бюрократизмом и гуманизмом. С одной стороны, кособоковы, григорьевы, ларионовы, каспировы — их невпроворот, а с другой — Попов, учителя-новаторы и тысячи педагогов, дети и их родители, все прогрессивные силы нашего общества. И эти прогрессивные силы жили и действовали в репрессивных условиях — нет и не было другого выбора! Авторитарная педагогика никогда не сваливалась с неба — она была порождением жизни. Любая диктатура всегда больше всего заботилась о своих защитных и карательных силах, о закреплении своего образа и права в символах веры, в ритуальных действах, но особенно — в системе обучения и воспитания подрастающего поколения. Советская школа планомерно превращалась в образцовую казарму, в «производство» по выпуску «людей-винтиков», которыми легко управлять в силу их стандартности. Гуманистические идеи объявляются вредоносными, а их носители безжалостно изгоняются.
В таких условиях у педагога выбор ограничен и предопределен. Он может превратиться в добровольного и старательного надзирателя за юной порослью. Учителя в романах Азарова являют эту странную помесь наставников детей и их надсмотрщиков. Одни из них обдирали сердце о колючую проволоку и — окровавленное — отдавали его детям, зная при этом: наградой будет только тайное и явное преследование коллег, но зато и бескорыстная преданность ребятишек. Другой путь — бесконечное лавирование, приспособление к «перманентным перестройкам». Житейски понятная позиция, продиктованная инстинктом самосохранения, помогала многим сочетать богово с кесаревым и даже с сатанинским. На этом опыте вызрела целая генерация отечественной интеллигенции, которую Ю. Азаров назвал оборотнями.
Оборотничество в таком сложном деле, как воспитание, приобрело нынче ухищренные формы, внешне демократичные и даже прогрессивно-гуманистичные. За этими формами нередко скрывается стремление уничтожить такие великие педагогические идеалы, как равное гармоническое развитие, социальное равенство в приобретении высшего образования, создание равных возможностей для самореализации личности. Чего греха таить, нередко так называемый реализм целей утверждает селекцию, элитарность, пренебрежительное отношение к людям труда, к малоимущим. Против подобного рода извращений направлен роман Азарова «Не подняться тебе, старик»…
Попов самозабвенно раскапывает истоки отечественной социальной и национальной трагедии, сталинизма, безоглядно вовлекая в свои искания учеников. И не замечает, что пробуждает в них новую форму «классовой ненависти» вместо желаемых любви и терпимости. Уже нынешние старшеклассники пытают родителей сакраментальными вопросами: «А чем вы занимались до апреля?», как некогда их предшественники — своих предков: «А чем вы занимались до Октября?».
Нам сейчас объясняют: чувство вины спасительно для человека и народа. Нет спору, но… Видимо, всему должна быть мера. Человек — кругом виноватый — знает, что ему не отмыться, не оправдаться до гробовой доски. Да и после смерти могут очередные «перестройщики» выкопать и выбросить его труп! Вот тогда человек и становится бессовестным. Его принципом становится беспринципность, философией жизни — вседозволенность и ублажение плоти.
Второй по важности вопрос, волнующий наше общество после вопроса ЗАЧЕМ? — КАК ЖИТЬ? Может быть, воспитание впервые рассматривается в неразрывной связи со всеми другими глубинными пластами нашей жизни: здесь сталкиваются люди разных поколений — старик Каспиров и молодой Некалин, умудренный жизнью Кособоков и девчушка Люда Соснова, эрудит Рогов и юные максималисты — Виктор Грабов и Федя Субботин. И их, как это ни странно, объединяет эта причудливая путаница собственных представлений о жизни, путей и средств реализации своих программ. Казалось бы, куда уж проще — какова программа, таковы и средства. Но сложность заключается в том, что задолго до выработки собственного жизненного плана — высшего достижения духа и интеллекта — личность живет и действует, набираясь опыта и представлений о должном. И этот опыт во многом предопределяет содержание будущей осмысленной и выстраданной программы. Получается: сначала растущий человек обретает средства и лишь потом цель.
Педагогическая философия, которая призвана ответить на эти и другие насущные вопросы, многое сделала для того, чтобы разорвать бесконечный цикл воспроизводства вечных пороков (поскольку не одни достоинства передаются из века в век). Л. Н. Толстой справедливо писал: нет такой проблемы — как воспитывать детей. Есть только один вопрос: как жить всем вместе, взрослым и детям. Именно ответы на такого рода вопросы разделяют Попова и Кособокова. Педагог М. П. Щетинин, прочтя роман еще в рукописи, заметил:
«Я человек мягкий, но для меня кособоковщина — тяжкое зло, ибо в нем заложено отступничество от высоких идеалов. Я согласен, надо быть верным себе, чего бы это ни стоило — позора, унижения и даже смерти. Мне кажется, что Попов в романе склонен к некоторым компромиссам с кособоковщиной».
Можно обвинить автора в нагнетании безысходности учительского бытия. Но любой, кто не с парадного подъезда вхож в школу и в педагогическую науку, скажет: увы, увы! Все до боли знакомо и узнаваемо. Стоит побывать на каком-нибудь крупном совещании по проблемам педагогики, чтобы окунуться в игру амбиций, мелких и крупных интриг, оголтелого отстаивания собственной «единственно верной и непогрешимой» методы, системы обучения и воспитания. Это при том, что великие реформаторы в педагогике настаивали: не может быть удобных и применимых повсеместно методик. Тому противится индивидуальная природа как учителя, так и ученика.
Роман Ю. Азарова убедительно показывает, как педагогическая наука (Научное Ведомство), на Олимп которой поднялся и его герой Владимир Попов, из средства обучения и воспитания детей для многих его служителей стала средством личного благоденствия, местом, где и по сю пору длится пир во время чумы. Оттого-то зачастую возникает «грызня» между единомышленниками и альянс между бывшими противниками: не за Истину ведь сражаются — за лакомый кусок на этом пиру, за звание, чин, оклад… Если оглянуться — беспрецедентный факт в истории педагогической науки, которая на разных этапах своего развития отмечена именами тех, кто соревновался в искусстве ДАТЬ, а не в умении ВЗЯТЬ у детей, у общества: Сократ, Платон, Ян Амос Коменский, Песталоцци, Оуэн, К. Ушинский, П. Блонский, Н. Крупская, С. Шацкий, А. Макаренко, В. Сухомлинский… — подвижники и аскеты. Где их последователи, где радетели духовного оздоровления народа?
Ю. Азаров рисует таких стоиков. Но как же их мало! Как они разобщены и как легко они поддаются отравлению благополучием, как по-бесовски оголтело они заботятся о торжестве своего метода (не ребенка, а средства!), как готовы для достижения целей пойти на крайние меры.
Может быть, весь трагизм Попова и состоит в его безуспешной попытке любить и ближних, и врагов, и невинно убиенных, и их палачей. Тень Гамлета над ним — и эта литературная параллель не случайна — вечная и сквозная тема духовных исканий и стремлений Владимира Попова: соединение прервавшейся связи времен.
А возможно ли это вообще? Да и на чем, на каких принципах могут возродиться наш дом, наша школа — эти нерасчленимые сиамские близнецы? Ответ заключен в романе: все в тех же идеалах Истины, Добра и Красоты. Они могут осуществиться, если мы перевернем с головы на ноги пирамиду жизненных ценностей: чтобы не благоденствие государства было целью, но чтобы его целью стало благоденствие человека, каждого из сограждан. И не на словах — на деле. Чтобы поддерживались и культивировались силы, объединяющие людей, уважающие их независимость и непохожесть, чтобы навечным творческим союзом завершилась самоубийственная борьба с матерью-природой. Короче, чтобы восторжествовали принципы, объявленные нынче «новым мышлением». Хотя пространные философские реминисценции и мучительные раздумья наших современников, коими изобилуют страницы книг Азарова, убеждают: это и есть вечные, общечеловеческие надежды и стремления, впервые вошедшие в лексикон профессиональных политиков, но всегда таившиеся в народном сознании.
Перестройку Ю. Азаров справедливо предлагает начинать не с поисков очередного «врага Отечества». Как порой выясняется, он — в нас самих. Оттого станем «чистить» себя не под очередного пророка и вождя, но сверять собственные деяния и помыслы с этими вечными максимами. В них — вся надежда и опора и в тех, кто был им верен во все времена и при всех режимах.
ТАМАРА АФАНАСЬЕВА