Хоуп

Два часа спустя мы снова в машине, направляемся к комплексу. Кин спит на заднем сиденье, сжимая в руках пластикового динозавра из сувенирного магазина музея. Между Павлом и мной царит комфортная тишина, такая, которая устанавливается без особых усилий.

Это был хороший день. Такой день, который заставляет меня задуматься о том, чего я действительно хочу.

Я закрываю глаза и прокручиваю в голове события этого дня. Искреннюю реакцию Павла, увидевшего радость Кина, то, как он потянул меня за витрину с окаменелостями и поцеловал. Я без колебаний ответила на его поцелуй, потому что... потому что я этого хотела.

Я украдкой смотрю на Павла, пока он ведет машину. Одной рукой он держит руль, а другой лежит на моем бедре, большим пальцем рисуя бессвязные узоры на моих джинсах. Рукава его рубашки закатаны, обнажая татуированные предплечья. Может быть, это потому, что я знаю, как приятно чувствовать его руки на моем теле, а может быть, это его непринужденная уверенность в позе, которая заставляет мое сердце биться чаще.

Все происходит так быстро и так медленно одновременно.

Я убедила себя, что смогу держать дистанцию, сосредоточиться на плане побега и игнорировать то, как сильно я его хочу. Потом он сделал что-то хорошее для Кина, и я снова теряю голову.

Павел замечает мой взгляд и поворачивается ко мне, на его лице появляется медленная, спокойная улыбка.

— Что-то на уме?

Я краснею, но не отвожу взгляд.

— Возможно. Но это не то, в чем ты можешь мне сейчас помочь.

Он смеется, и жар в его глазах говорит мне, что он точно знает, о чем я думаю.

— Посмотрим позже, angel moy.

Обещание в его голосе пронзает меня дрожью предвкушения.

Он проверяет Кина в зеркале заднего вида, а его большой палец продолжает медленно кружить по моему бедру, постепенно сводя меня с ума.

— Кин счастлив здесь, — говорит он через мгновение. — Признай это.

— Может быть, — говорю я, не желая давать ему большего.

Он улыбается, все еще глядя на меня.

— Вы оба счастливы.

Я поворачиваюсь к окну, пытаясь скрыть, насколько его слова влияют на меня. Потому что он прав, и в этом вся проблема. Каждый день, который я провожу здесь, делает мысли о том, что будет дальше, все тяжелее.

Это безумие. Он заставил меня выйти за него замуж. Но с каждым часом я чувствую, что проигрываю эту битву с самой собой, кусочек за кусочком, поцелуй за поцелуем.

И каждый раз, когда Кин смотрит на Павла с чистым обожанием, это как нож, который вонзается все глубже. Наблюдать за Павлом с его собственным сыном, скрывая правду.

— Не позволяй этому вскружить тебе голову, — предупреждаю я.

— Слишком поздно, — говорит он, и в его голосе слышится удовлетворение.

Я смотрю на его профиль, вспоминая, как сегодня утром он помогал Кину завязать шнурки, как терпеливо объяснял ему, почему русские ездят по «другой стороне дороги», чем мы в Гонконге. Павел заслуживает знать, как я это ценю, даже если все остальное между нами сложно.

— Ты очень хорошо ладишь с детьми, знаешь ли, — говорю я. — Ты очень мил с Кином. Ему действительно нравится быть с тобой.

Улыбка Павла исчезает. Его выражение лица меняется, и он крепче сжимает руль. Я не знаю, что я сказала, но внезапная напряженность в машине заставляет меня пожалеть, что я не промолчала.

— У меня был опыт, — тихо говорит он. — Я воспитывал свою младшую сестру после смерти наших родителей.

Эти слова висят между нами, как признание. Динара упоминала что-то о сестре, но она была скупа на подробности. Тем не менее, любопытство берет верх.

— Что случилось? — тихо спрашиваю я.

Его руки белеют на руле.

— Наши родители погибли в автокатастрофе, когда мне было пятнадцать. Камилле было шесть. Государство хотело поместить ее в приют, разлучить нас. Я не мог этого допустить.

У меня перехватило дыхание. Я уже знаю, что эта история не имеет счастливого конца.

— Я бросил школу, пытался найти легальную работу, но кто возьмет на работу пятнадцатилетнего подростка без опыта? Поэтому я начал работать на местную банду. Это был единственный способ прокормить нас, оплатить счета за электричество. — Его голос становится ровным, безэмоциональным. — Это означало, что я оставлял ее одну на несколько часов, а иногда и на всю ночь. Я ненавидел это, но у меня не было выбора. Некому было за ней присматривать.

Инстинктивно я накрываю его руку, лежащую на моих коленях, своей рукой. Его пальцы сжимаются под моими, крепко сжимая их, как будто я — единственное, что держит его на плаву.

— Однажды ночью мой босс хотел, чтобы я работал на подпольном боксерском турнире. Большие деньги, но это означало, что я должен был уйти на всю ночь. Камилла была расстроена — у нее были кошмары, она не хотела, чтобы я уходил. — Он делает дрожащий вдох, прежде чем вымолвить слова. — Она умоляла меня остаться, пока она не уснет. Всего на час или два, но я не мог. В том мире нельзя говорить «нет». Я пообещал ей, что проведу с ней весь следующий день, сказал, что мы будем делать все, что она захочет.

Его профиль высечен из камня, челюсть сжата так сильно, что я боюсь, что его коренные зубы могут сломаться.

— Когда я вернулся домой на рассвете, ее не было. Просто исчезла. Никаких следов взлома, ничего не было тронуто. Я подумал, что кто-то ее похитил, может быть, соперничающая банда, кто-то, кто питал к ней злобу. — Он с трудом сглатывает. — Я искал ее дни, недели, месяцы, годы. Я не прекращал. Вложил все, что у меня было, в ее поиски.

— О Боже, Павел. — Я сдерживаю слезы, когда до меня доходит весь ужас происходящего. — Мне так жаль.

Что-то меняется в его глазах. Успешный, влиятельный мужчина рядом со мной исчезает, а на его место приходит сломленный подросток, потерявший все.

— Она, наверное, пошла меня искать. — Эти слова вырываются из него, как будто они причиняют ему физическую боль. — Может, ей снова приснился кошмар. Я никогда не узнаю. Она ушла из нашей квартиры, надев только пижаму и тонкое пальто, взяв с собой плюшевого кролика, который был у нее с детства. Февраль в Москве суровый, она не прошла и трех кварталов, прежде чем...

Ему не нужно заканчивать. Я знаю, что он собирается сказать. Она замерзла насмерть. Рыдание подкатывает к горлу. Шестилетняя, одинокая и напуганная, ищущая единственного человека, который давал ей чувство безопасности. Образ этой маленькой девочки в тонкой пижаме, дрожащей в темноте, ломает что-то внутри меня.

— Полиция плевала на пропавшую девочку из нашего района. Они нашли тело и зарегистрировали ее как неизвестную. Об этом даже не написали в газетах. — Его голос теперь совершенно бесстрастен, как будто он перечисляет факты. — Только спустя годы, когда у меня появились необходимые ресурсы, мои технические специалисты смогли взломать полицейскую базу данных и сопоставить ее ДНК с моей.

Мое сердце словно разбилось. Картины в его комнате, все эти невыразимые эмоции. Он годами таил в себе эту вину, изливая свою боль в живописи.

— Павел, — шепчу я, но не знаю, что еще сказать, поэтому протягиваю руку и беру его руку в свою.

— Все эти годы я думал, что ее похитил кто-то из вражеской банды, чтобы что-то доказать. Но правда еще хуже. Она умерла из-за моего решения. Потому что я оставил ее одну и напуганную.

Я качаю головой, отчаянно пытаясь заставить его услышать меня.

— Ты пытался выжить. Заботиться о ней.

Его голос становится жестким.

— Я был ее опекуном. Ее братом. Я должен был защищать ее. Я так старался, но подвел ее.

Не задумываясь, я расстегиваю ремень безопасности, наклоняюсь и обнимаю его, насколько позволяет пространство в машине. Он за рулем и намного больше меня, поэтому это неудобно, но мне все равно. Я знаю, каково это — чувствовать ответственность за чужую жизнь, нести на себе тяжелый груз осознания того, что их безопасность зависит от твоих решений.

— Разве ты не должна меня ненавидеть, Хоуп?

— Я пытаюсь, но ты делаешь это невозможным, — отвечаю я, прижавшись лицом к его плечу.

Он отстраняется, чтобы посмотреть на меня, и даже сквозь его слабую улыбку я вижу опустошение в его выражении лица.

— Теперь ты знаешь, каким монстром я на самом деле являюсь.

Не так давно я бы согласилась. Я бы видела только убийцу, человека, который разрушил империю моего отца. Но глядя на него сейчас, видя разбитую часть его души, я вижу все по-другому.

Теперь я вижу человека, сформированного невозможными выборами и невыносимой потерей. Человека, который слишком рано понял, что любовь иногда означает разрушительные жертвы.

Человека, который, возможно, лучше всех понимает, почему я готова на все, чтобы защитить Кина.

Это осознание пугает меня. Потому что, если Павел не тот дьявол, каким я его себе представляла, то кем же я являюсь, планируя отнять у него сына?

Когда мы подъезжаем к комплексу, Павел выключает двигатель и долго сидит, не шевелясь. Никто из нас ничего не говорит. Я вижу, как за его глазами идет борьба, как вся та боль, которую он таит в себе, грозит вырваться наружу.

— Павел... — начинаю я, но он уже вышел из машины и движется с грацией, столь редкой для человека его размеров.

Он исчезает за входной дверью, прежде чем охранник подходит и открывает мне дверь пассажира. Я беру сонного Кина с заднего сиденья. К тому времени, как я вхожу в дом, Павла уже нигде не видно. Я кормлю Кина ужином и выполняю наши вечерние ритуалы, но мои мысли постоянно возвращаются к тому, куда ушел Павел, чтобы избавиться от своих демонов.

После того, как я уложила Кина, я пошла его искать, но долго гадать не пришлось. В душе я знала, где он.

Из-под двери художественной студии Павла доносится мрачная и меланхоличная музыка. Я стучу тихо, а когда никто не отвечает, стучу сильнее.

— Павел, я знаю, что ты там, — говорю я. — Пожалуйста, впусти меня. Ты можешь поговорить со мной.

Я пробую еще раз, но он продолжает игнорировать меня. Не пускает меня.

Он там один, вероятно, выплескивая свою вину на холст яростными мазками. Но ему больше не нужно нести это бремя в одиночку. Не тогда, когда я точно понимаю, как такая утрата может уничтожить человека.

Я прижимаюсь лбом к двери, ладонью прижимаюсь к дереву. В моей голове продолжает звучать его голос, полный боли, когда он говорил о Камилле. Он открылся мне, был уязвим со мной, а теперь он один со своими демонами.

Я не имею права утешать его, но я хочу попробовать. Только вот он не пускает меня к себе.

Через несколько минут я чувствую, как большая рука ложится мне на плечо.

— Дай ему возможность справиться с этим, — тихо говорит Ярик. — Ему нужно время. Пойдем со мной.

Он ведет меня на кухню, усаживает за столом у окна и подает мне кружку ромашкового чая.

— Я знаю Павла уже давно. Когда он впервые пришел ко мне, ему было всего семнадцать, но он дрался, как человек, которому нечего терять. Злой. Одинокий. Он набрасывался на весь мир. На всех и на все. Дрался, как будто ему было все равно, жить ему или умереть, что, в конце концов, и было так.

В голосе Ярика слышится тяжесть воспоминаний. Он делает паузу, чтобы подуть на чай, прежде чем сделать небольшой глоток.

— Мне потребовалось много времени, чтобы показать ему, что бокс — это навык. Это искусство, которое нужно совершенствовать. Если он хотел набрасываться на весь мир, ему не нужны были уроки. Он мог броситься в любой подпольный боксерский ринг и получить по лицу. Но если он хотел тренироваться со мной, ему нужно было найти свою цель. Контролировать ярость и боль, которые им управляли. Когда он научился искусству дисциплины, научился направлять горе в другое русло, в бой, в живопись или во что-то еще... Это не устраняет боль, но в большинстве случаев держит ее на расстоянии. — Он пожимает плечами, смотря вдаль, как будто видит призраков своего прошлого. — Тем не менее, иногда он не знает, что делать со всеми этими эмоциями, которые он держал в себе, особенно теперь, когда у него снова есть ты и Кин, о которых он заботится.

Я кусаю губу, глядя в окно на темноту за ним.

— Я не понимаю.

— Он научился защищать свое сердце, и лучший способ сделать это — держаться на расстоянии. Так безопаснее, меньше шансов подвести кого-то, кто тебе дорог.

Мое горло сжимается. Тщательно выстроенные стены вокруг моего сердца вдруг кажутся тонкими, как бумага.

— Но знаешь, — продолжает Ярик с легкой улыбкой на лице. — Пять лет назад Павел уехал в Лондон по делам. Когда он вернулся, он был другим. — Мое сердце колотится в груди, когда я читаю между строк. — Беспокойным. Как будто он потерял что-то важное. Казалось, что он чего-то ждет, но не знает чего. С тех пор, как вы с Кином приехали, это беспокойство исчезло. Что бы Павел ни ждал, я думаю, он это нашел. Дай ему время, Хоуп.

Позже я делаю все, что нужно, чтобы приготовиться ко сну — умываюсь, чищу зубы, надеваю большую футболку. Но когда я, наконец, ложусь под одеяло, все, что я могу делать, — это смотреть в потолок.

Я думаю о подростке Павле, одиноком и злом, набрасывающемся на мир, который отнял у него все. Я знаю эту ярость. Я знаю, каково это — потерять людей, которые должны были тебя защищать, лишиться детства в одно мгновение.

И Павел, и я потеряли всех, кого любили. Может, умерла только моя мать, но в тот день я потеряла и отца, когда он меня прогнал. Это было так же тяжело, как потерять ее, а может, даже тяжелее, потому что это был его выбор. Выбор, с которым я живу до сих пор.

Что-то в прерывистом признании Павла заставляет меня захотеть показать ему, что ему не нужно справляться со всем в одиночку.

Я устала позволять страху решать, чего я заслуживаю. Устала защищать себя, избегая всего, что кажется правильным. Даже если это совершенно бессмысленно.

Я откидываю одеяло и выскальзываю из постели, мои босые ноги бесшумно ступают по деревянному полу, когда я направляюсь к его комнате.