Хоуп

Мы ехали почти в полной тишине около часа, когда Павел свернул на уединенную боковую дорогу. На моем безымянном пальце не было ленточки, которую он завязал там во время нашей шуточной свадьбы. Я сорвала ее при первой же возможности. Это было небольшое восстание, которое омрачило его глаза, но не вызвало никаких комментариев.

Полет был напряженным. Когда Роман Васильев, партнер Павла по синдикату, сел в самолет и увидел нас, его удивление было очевидным, особенно когда он посмотрел на «кольцо», а затем на Кина.

Большую часть полета эти двое мужчин провели в жарких спорах в передней части салона. Они говорили исключительно по-русски, поэтому я не понимала ни слова, но это определенно не была дружеская беседа.

Я благодарна, что в какой-то момент усталость наконец взяла верх над моим беспокойством, позволив мне отвлечься от них и выспаться, что было мне очень нужно.

В зеркало заднего вида я поглядываю на Кина. Он снова заснул, измученный таким долгим путешествием. Его ресницы трепещут на щеках, когда Павел поворачивает на длинную подъездную дорогу, которая заканчивается у проходной. Он опускает окно и обменивается несколькими словами с охранниками. Их взгляд переходит с него на меня, а затем на Кина на заднем сиденье.

Если они удивлены тем, что Павел везет с собой женщину и ребенка, то не показывают этого.

Перед нами открываются богато украшенные ворота, и Павел проезжает вперед. Смотрю в окно, пораженная красотой всего, что вижу. Я ожидала увидеть серые стены и железные заборы, что-то строгое и официальное, но это место похоже на нечто среднее между курортом и загородным клубом.

Сильно укрепленным загородным клубом.

Свет отражается от белых линий теннисного корта, спрятанного между деревьями, а за ним я вижу что-то похожее на баскетбольную площадку и огромную беседку, окруженную полевыми цветами. Дорога разветвляется, и полосы движения расходятся в разных направлениях по идеально ухоженной территории, усеянной деревьями.

— Мой дом прямо впереди, — Павел показывает рукой. — Остальные находятся дальше по территории.

Я следую за его взглядом и замечаю длинную дорогу, изгибающуюся влево. Другая ветвь ведет к просторному каменному дому с широким крыльцом и элегантными колоннами.

— Какие другие? Это что, какой-то закрытый поселок?

— Можно и так сказать. — Он бросает на меня взгляд, одна рука свободно лежит на руле. — Это комплекс для высокопоставленных членов Синдиката, — объясняет он, не вдаваясь в подробности.

Прекрасно. Мало того, что меня заставили выйти замуж за одного из убийц моего отца, так теперь я еще и должна жить со всеми ними.

Вдали я замечаю впечатляющую детскую площадку с ярко-красной горкой, качелями из шин и веревочным мостом, от которого Кин сошел бы с ума.

— Здесь есть другие дети?

Он на мгновение задумывается, как будто взвешивая, стоит ли делиться этой информацией.

— У Максима и его жены Киры трое детей. Их средний сын, Алексей, примерно одного возраста с Кином.

Его теплая ладонь ложится на мое бедро, и он сжимает его. Я смотрю на его руку. Она большая и грубая, с татуировками, извивающимися на костяшках. Как я не заметила, что это не руки писателя? Это руки опасного человека.

Но это также руки, которые держали меня с удивительной нежностью, которые скользили по моей коже, как будто я была чем-то драгоценным. Даже зная, кто он на самом деле, трудно забыть то, что он вызвал во мне. Или то, насколько он чертовски привлекателен с этой острой челюстью и ямкой на подбородке.

Нет. Не буду об этом думать.

— Когда придет время, я представлю Кина другим детям.

— Я не хочу, чтобы он играл с детьми Максима Белова или кем-либо из Синдиката.

Мои руки сжимаются на коленях. Я ненавижу себя за то, что лишаю Кина друга его возраста, потому что он заслуживает товарища по играм. Но желательно не такого, чья семья помогла разрушить мою.

Тем не менее, мысль, которую я пыталась игнорировать, всплывает на поверхность.

Я всегда верила, что мой отец отличался от большинства мужчин в его мире, но насколько хорошо я его знала? Я видела только человека, который брал меня с собой плавать и покупал мне мороженое во время коротких летних визитов. Он скрывал от меня свою темную сторону, но я не сомневаюсь, что она существовала.

Голос Павла становится тише и серьезнее.

— Я хочу, чтобы ты кое-что поняла, Хоуп. Я не причиню тебе вреда. Как и никто другой здесь. Что бы ты ни думала, на что я способен, причинить вред тебе или твоему сыну в этом списке нет.

— Конечно, — говорю я, давая ему неопределенный ответ, прежде чем повернуться и уставиться в окно. Я верю ему, но не потому, что он испытывает ко мне чувства, а потому, что я служу какой-то цели. Просто я еще не поняла, в чем эта цель.

Вид из окна привлекает мое внимание. Сквозь деревья виднеется дом. Он большой и впечатляющий, с изысканной каменной кладкой, крутыми двускатными крышами и арочными окнами. Он больше напоминает мне старинную французскую усадьбу, чем крепость мафиозного босса.

Павел паркуется, и мы выходим из машины. Внедорожник, который следовал за нами, останавливается позади нашего автомобиля. Я обхожу машину и открываю пассажирскую дверь. Голова Кина склонена набок, щеки покрасневшие от сна, его плюшевый динозавр зажат под одной рукой. Я провожу пальцами по его волосам и осторожно расстегиваю ремень безопасности.

С каждым днем он становится все тяжелее, и мои руки напрягаются под его весом, когда я притягиваю его к себе. Его ноги болтаются, носки качаются у меня на бедрах.

Павел поворачивается к одному из своих охранников и говорит по-русски. Охранник кивает и дает знак другому, который начинает доставать наши сумки из багажника. Я неловко стою в стороне, не зная, куда идти и что делать.

Кин шевелится у меня на груди.

— Мама? — бормочет он, голос его затрудненный сном.

— Мы приехали, малыш, — шепчу я, прижимая губы к его лбу.

Несмотря ни на что, я пообещала себе скрывать свое беспокойство от Кина. Он просыпается в незнакомом месте, в незнакомой стране. Самое меньшее, что я могу сделать, — это притвориться, что все в порядке.

Он медленно моргает, впитывая незнакомые окрестности. Я готовлюсь к слезам или вопросам, на которые не знаю, как ответить.

Вместо этого Кин поднимает голову с моего плеча, и его глаза расширяются от удивления, когда он замечает раскинувшийся дом.

— Это тут мы теперь живем?

— На некоторое время, — осторожно отвечаю я.

— Смотри. Вода! — Кин указывает на синий блеск, видимый между деревьями. Это огромный бассейн. — Можно поплавать?

Я не могу не улыбнуться. Только четырехлетний ребенок может найти положительную сторону в любой ситуации.

Павел подходит к нам, убирая телефон в карман.

— Заходите. Я вас всем представлю.

— Я хочу идти пешком, — говорит Кин, извиваясь в моих руках. Я ставлю его на землю, и он берет меня за руку.

Мы поднимаемся по каменным ступенькам, но дверь распахивается, прежде чем мы доходим до нее. Невысокий, коренастый мужчина с густой седой бородой стоит в дверном проеме и приглашает нас войти.

Прихожая ведет в гостиную с высокими потолками и полированными деревянными полами, которые блестят под встроенным освещением. Свежие тюльпаны высыпаются из хрустальной вазы на боковом столике. Здесь царит неожиданная для меня домашняя теплота.

— Это Ярослав, — представляет нас Павел. — Сокращенно Ярик. Он управляет моим домом, делает все, кроме готовки. Если увидишь его у плиты, беги в другую сторону.

Ярик закатывает глаза.

— Да ладно тебе, все любят мой борщ, — отвечает он с сильным английским акцентом, а затем обращает свое внимание на меня.

Я пожимаю ему руку, но не знаю, как представиться.

— Я Хоуп, — наконец говорю я. — А это Кин. — Даже без моих слов я чувствую, что он точно знает, кто я и почему я здесь.

— Очень приятно познакомиться с вами обоими, — говорит он тепло, затем приседает до уровня Кина и протягивает ему руку. — И с вами тоже, молодой человек.

Кин торжественно пожимает ему руку, счастливый от того, что его приняли в компанию.

— Ярик — причина, по которой у меня еще есть все зубы, — добавляет Павел, ласково похлопывая по плечу гораздо более низкого мужчину. — Он был моим тренером по боксу. Научил меня всему, что я знаю о драках и выживании на улицах Москвы.

Глаза Кина загораются.

— Ты можешь научить меня драться?

— Может быть, когда-нибудь, если твоя мама разрешит. — Павел подмигивает ему.

Прежде чем я успеваю пресечь разговор о драках, по лестнице сбегает молодая красивая девушка с татуировками на руках и ярким макияжем глаз, все еще с наушниками в ушах. На ней обрезанные шорты и футболка с открытыми плечами.

Она оглядывает меня с ног до головы, а затем улыбается.

— Ты жена, — говорит она. — Черт. Никогда не думала, что этот день наступит.

Новость явно распространилась. Полагаю, Павел должен был предупредить своих домочадцев.

— Динара, — Павел произносит ее имя как предупреждение.

— Да ладно тебе. Ты же знаешь, что мы все так думаем. — Она протягивает мне руку с застенчивой улыбкой. — Я Динара, дочь Ярика. Я тоже работаю на этого парня. — Она показывает большим пальцем на Павла.

Мне интересно, какова именно ее роль, но я не спрашиваю. Я снова прохожу через представления.

— Ну, привет, — говорит она, опускаясь на уровень глаз Кина. Он сразу же становится застенчивым и прижимается к моей ноге. — Черт. Посмотри на эти глазки, малыш. Ты будешь разбивать сердца, да?

Кин кивает головой, хотя я уверена, что он не понимает, что она имеет в виду. В любом случае, она права.

Динара выпрямляется.

— Я как раз собираюсь дать передохнуть бедной няне Беловых. Пока Кира и Максим в отъезде, она выполняет двойную работу. Твой малыш не хочет пойти с нами? Мы идем плавать.

Кин смотрит на меня с надеждой. Я улыбаюсь ему в знак извинения.

— Может, в следующий раз. Сейчас нам нужно устроиться.

— Конечно. — Динара снова улыбается, а затем выбегает за дверь.

Ну, она такая веселая.

— Ваши комнаты наверху, — говорит Ярик, указывая на витую лестницу. — Если вы пойдете за мной, я могу...

— Не нужно, старик. Я их заберу. — Павел похлопывает Ярика по широкой груди.

— Кого ты называешь стариком? Я еще могу надрать тебе задницу... На ринге. — Ярик делает жест, имитирующий двойной удар, от чего Кин хихикает.

— Без сомнения. — Улыбка Павла говорит о том, что это часть их обычного подшучивания. — Но я сам справлюсь.

Ярик кладет одну из своих огромных рук мне на плечо.

— Если тебе или малышу что-нибудь понадобится, приходите ко мне. Я обычно нахожусь на кухне, в саду или внизу, на боксерском ринге.

Я все еще пытаюсь понять его мир, пока Павел ведет нас наверх.

Вся динамика совершенно не такая, как я ожидала. В доме Саймона — черт, даже в доме моего отца — персонал старался не привлекать к себе внимания. Они обслуживали, отвечали, когда к ним обращались, держали голову пониже и делали свою работу. Это был вопрос уважения.

Здесь Павел кажется искренне комфортно себя чувствующим со своими людьми, он больше похож не на босса, а на патриарха какой-то странной большой семьи.

Любопытство берет верх.

— Как твой тренер по боксу оказался управляющим домом?

Павел небрежно пожимает плечами.

— Когда его боксерский зал закрылся около десяти лет назад, у него почти не было сбережений. Вероятно, потому что он бесплатно тренировал многих детей из района, включая меня. Я хотел отплатить ему за добро — он поддерживал меня, когда у меня не было ничего, — поэтому я привел его сюда. Мне все равно, работает он на самом деле или нет, но управление этим домом дает ему цель в жизни.

— Что ты имеешь в виду, говоря, что у тебя «не было ничего»? — слова вырвались из моих уст, прежде чем я успела их остановить.

— Я потерял родителей, когда был маленьким. Мне пришлось долгое время заботиться о себе самому. — Его выражение лица изменилось, и я поняла, что на этом наш разговор закончился.

Павел остановился перед дверью в середине коридора.

— Это комната Кина.

Он открывает дверь, и я замираю. Комната огромная, в три раза больше спальни Кина в Гонконге, и она... Ну, единственный способ описать ее — «мечта любителя динозавров». На одной стене висит наклейка с изображением тираннозавра в натуральную величину, а другие стены украшают картины с изображением доисторических пейзажей. Кровать имеет форму трицератопса, вплоть до рогатого изголовья.

В дальнем углу находится скалодром, ведущий на чердачную игровую площадку с чем-то похожим на гамак и телескоп. Там стоит книжный шкаф, уже заполненный энциклопедиями и иллюстрированными книгами, а также стол с моделями окаменелостей, выставленными в стеклянных витринах.

Кин открывает рот от удивления. Он отпускает мою руку и с визгом радости бежит к скалодрому.

— Это моя комната? — спрашивает он, вращаясь на месте, с глазами, расширенными как никогда.

— Вся твоя, — подтверждает Павел.

Я не знаю, как себя чувствовать. С одной стороны, это просто потрясающе, и Кин явно в восторге. Но с другой стороны... Какой замысел у Павла? Саймон был добр к Кину только тогда, когда хотел чего-то от меня.

Пока Кин с восторгом исследует комнату, я поворачиваюсь, кладу руки на бедра и сердито смотрю на Павла.

— Это слишком. Ты не можешь просто купить его любовь.

Павел скрещивает свои впечатляющие руки и прислоняется к дверному косяку.

— Я не это делал. Я хочу, чтобы Кин чувствовал себя здесь комфортно. Ему четыре года, и он пережил многое. Даже если тебе это не нравится, я не думаю, что Кин чувствует то же самое, — говорит он, кивая в сторону Кина, который выглядит, как будто он в стране чудес.

— О, я уверена, что ему это нравится, но я знаю, что ты делаешь.

Он поднимает подбородок.

— И что же это?

— Пытаешься заставить нас забыть, что мы заключенные, украшая клетку.

Несмотря на всю роскошь, которая нас окружает, это все равно красивая тюрьма с ужасающим и сексуальным надзирателем, который, кстати, является биологическим отцом Кина.

Черт возьми.

Павел подходит ближе, обнимая меня за шею и наклоняясь, чтобы посмотреть мне в глаза. Это напоминает мне о том, насколько он выше меня. Насколько он больше.

В моей голове всплывает воспоминание о том, как он грубо обращался со мной, когда я была обнаженной. Клянусь, мне понадобится шоковая терапия, чтобы перестать вспоминать ту ночь, которую мы провели вместе.

— Я могу и буду покупать тебе и Кину все, что захочу.

— Извини, но это угроза?

— Нет, это обещание. Когда я чего-то хочу, я очень хорошо умею это получать. — Он наклоняется ближе, его теплое дыхание касается моего уха. — Люди обычно не отказывают мне. Не забывай об этом, angel moy.

Властный рык в его голосе заставляет мое предательское тело напрячься в ответ, и волна желания пробегает по моей спине.

Это только потому, что я не занималась сексом пять лет, напоминаю я себе. И он был моим последним и, давайте признаем, лучшим сексом, который у меня когда-либо был.

Конечно, мой опыт был ограничен, но даже несмотря на это, я знаю, что наша химия была чертовски горячей. Может быть, это мое тело реагирует на его феромоны или что-то в этом роде.

Его глаза темнеют, когда я наклоняю голову, как будто собираюсь поцеловать его, и воздух между нами потрескивает. Он задерживает дыхание, выдавая трещину в своем самообладании.

В эту игру могут играть двое. Я могу повлиять на него так же, как он влияет на меня.

Я провожу пальцем по центру его груди, медленно и обдуманно, прежде чем опустить руку.

— Тебе стоит привыкнуть слышать от меня «нет», — шепчу я. — Потому что ты будешь слышать это очень часто.

Он смеется, ничуть не смущаясь.

— Посмотрим. Хочешь посмотреть нашу комнату?

Нашу комнату? Эти слова ударяют меня, как ледяная вода.

— Вот и пример. Нет никакой «нашей» комнаты. Я буду спать здесь со своим сыном.

Его челюсть напрягается.

— Ты можешь остаться с Кином на этой неделе, пока он привыкнет. После этого ты будешь спать со мной, своим мужем.

Боже, он, наверное, бредит. Это не просьба, даже не требование, а просто констатация факта.

Я повторяю его слова.

— Посмотрим.

Не говоря больше ни слова, я поворачиваюсь и вхожу в комнату, чтобы присоединиться к Кину, который занят изучением реплик окаменелостей динозавров в стеклянных витринах. Боже. Павел действительно не сдерживался.

— Смотри, мама! Кости динозавров! — Кин возбужденно показывает на мини-археологический набор. Как Павел умудрился сделать это за двенадцать часов?

Я приседаю рядом с Кином, чувствуя на себе пристальный взгляд Павла. Его присутствие выбивает меня из равновесия, как стрелка компаса, безумно вращающаяся рядом с магнитом.

— Мне нужно заняться некоторыми делами, — говорит Павел. — Обед скоро будет готов. Если тебе что-нибудь понадобится, обратись к Ярику. Он всегда рядом.

Когда дверь за ним закрывается, я выдыхаю воздух, который, как я не заметила, задержала в легких, и опускаюсь на край кровати, наблюдая, как мой сын весело играет.

Взрыв смеха снаружи вырывает меня из раздумий. Я подхожу к окну, привлеченная детскими голосами. Внизу, в огромном бассейне, окруженном пышными садами, несколько детей плещутся и играют. Мальчик примерно того же возраста, что и Кин, со светлыми кудряшками и громким голосом, выполняет идеальный прыжок с бортика, а Динара аплодирует ему.

Они выглядят такими нормальными и счастливыми.

Кину бы очень понравилось здесь.

Эта мысль приходит незвано, за ней следует волна вины. Эти люди — эти семьи — часть организации, которая преследовала меня и заставила скрываться.

Но когда я вспоминаю последние сутки, я понимаю, что Павел Федоров — единственная причина, по которой я все еще дышу. Саймон был готов пустить мне пулю в лоб, только потому что я отказалась покинуть остров, подвергшийся нападению, без своего ребенка.

Я с трудом сглатываю и смотрю на закрытую дверь. Я не знаю, как примирить все это и что значит то, что я выжила благодаря человеку, которого когда-то боялась больше всего.