— Папа, а нам сегодня в школе на уроке математики про функции и графики рассказывали! — похвасталась наша старшенькая дочурка. — Я лучше всех справилась, даже параболу правильно на доске нарисовала.
— Ты ж моя умница! — похвалил её я. — Вся в маму!
— И в папу! — завопила она, прыгая от избытка чувств на одной ножке.
— Разумеется, и в папу тоже! — я подхватил её на ручки, поцеловал в обе щёчки и подкинул к потолку. На восторженный визг девчушки тут же завистливо сбежались младшие, началась весёлая возня, и беседа угасла сама собой.
Мои мысли вернулись к этой теме уже позже. Удивительно, ещё и трёх месяцев не прошло, как я впервые рассказал здесь про функции и графики, а их уже включили в программу четвёртого класса. Да, не для всех, а лишь для самых лучших. Можно даже сказать, что для лучших из лучших, ведь мы сюда собираем самые «сливки».
Правда, это больше относится к старшим. Тот же Левон имеет все шансы стать звездой физики и обзавестись почетным прозвищем. Уж не знаю, какого эпитета его удостоят потомки: Нубийский, Отец Электричества или ещё что-нибудь придумают, но в том, что его как-нибудь отметят, почти уверен. А ведь у нас тут ещё работают и преподают Пигмалион, Фрасимед Сиракузский[1], Ангел Асклепиад[2] и другие выдающиеся механики, металлурги и оружейники.
[1] Персонаж выдуман автором. До нас не дошло сведений о выдающихся математиках и механиках Сиракуз этого времени, но нет сомнений в том, что они были. Архимед не мог появиться «на пустом месте», должны были иметься учителя и предшественники.
[2] Асклепиад — последователь Асклепия, бога врачевания. В реальной истории прозвище Асклепиад заслужил другой врач и существенно позже. Но заслуги Ангела, как кажется автору, вполне могли стать причиной получения такого прозвища.
Но начинали мы отбор с первых классов. Взять хоть нашего вундеркинда Эвклида, прошлым летом найденного в Александрии Египетской. Мальчишке ещё семи лет не исполнилось, но математику он уже за четвёртый класс осваивает, и особенно его привлекает геометрия. Возможно, что это тот самый Эвклид[3]. Деталей его биографии я не помню, в памяти застряло лишь то, что в реальной истории он при Птолемее и его потомках как раз в Александрии проживал.
— Это я сам виноват! — пробормотал я.
— В чём, дорогой? — тут же поинтересовалась София.
— Понравилось мне, что Левон с нашим толстяком график движения маятника построили. Вот и начал в Высшей Школе всех, кто математику проходит, заставлять другие графики рисовать. А они, гляди-ка, и детишек к этому подгребли.
А я ведь расстарался. Заставил рисовать графики третьей и четвёртой степени, потом квадратного корня… А дальше совсем разошёлся и закинул им понятия синуса[4], косинуса, тангенса с котангенсом, только названия функциям дал греческие, чтобы не слишком удивлять народ.
А схожесть синусоиды и графика движения маятника Левон сам заметил. И загорелся идеей измерить частоту наших радиоволн, чем вогнал меня в ступор.
[3] Евклид (или Эвклид, ~ 325 — 265 г. до н.э.) — древнегреческий математик, геометр, автор первого из дошедших до нас теоретических трактатов по математике. Биографические сведения о Евклиде крайне скудны. Достоверным можно считать лишь то, что его научная деятельность протекала в Александрии в III веке до н.э.
[4] Понятие синуса в реальной истории появилось позднее. В IV–V веках появился уже специальный термин в трудах по астрономии великого индийского учёного Ариабхаты. Дугу он назвал ардхаджива (ардха — половина, джива — тетива лука, которую напоминает хорда). Позднее появилось более краткое название джива. Арабскими математиками в IX веке это слово было заменено на арабское слово джайб (выпуклость). При переводе арабских математических текстов в веке оно было заменено латинским синус (sinus — изгиб, кривизна). Остальные тригонометрические функции гораздо моложе.
— И как ты собираешься это сделать? — поинтересовался я у него, обеими руками поднимая упавшую на пол челюсть.
— Это же очевидно, Учитель! — в свою очередь удивился отрок. — Вы же сами говорили, что колебательный контур радиопередатчика похож на маятник часов.
— И что?
— В часах маятник подталкивается на каждом колебании, так? Я думаю, что в передатчике вместо толкателя искра действует.
— Так и мной и задумывалось, — согласился я, всё ещё не понимая, что он задумал.
— Значит надо просто посчитать, сколько раз за секунду искра проскакивает! — с незамутнённой уверенностью ответил он. — Потом поделим, и получим длительность одного периода колебаний. Мало ли, может, нам удастся часы на этом принципе построить. Они точнее должно быть, чем маятниковые. И смогут в море работать!
Ишь ты… Так у него не только научный интерес, он и практическую пользу найти хочет? Нет, я-то догадывался, что искра не может с частотой 30 мегагерц проскакивать. Но ведь и правда интересно, как часто она «пробивает»! А если он каким-то способом электрический хронометр сделает, так и вообще замечательно!
— Ну хорошо, но как ты измеришь, насколько часто искры проскакивают? –поинтересовался я, даже не сомневаясь, что он что-то уже придумал. — Это ведь быстро происходит, глаз даже заметить не успевает, не то, что посчитать.
— Это будет непросто, Учитель, но я придумал! — обрадованно зачастил он, уже не сомневаясь, что уговорит меня выделить необходимые ресурсы. — Мы один из электродов сделаем вращающимся. Количество оборотов мы регулировать умеем и очень точно, так?
— Умеем, — согласился я. — Погоди-ка! Ведь искра на полированном металле след оставляет! И по расстоянию между следами можно будет определить «частоту искрения»[5], так? Золотая голова у тебя, парень!
[5] Реально используемый термин, в том числе и для искровых передатчиков. Источники утверждают, что для них частота искрения обычно лежала в интервале от 20 до 1000 в секунду.
Разумеется, я выделил нужных мастеров, материалы и деньги, хоть и сомневался, что характеристики вращающегося электрода будут такими же, что и у неподвижного. Но мне важно было не это, а сам факт, что в нашей Школе развивается умение ставить эксперименты. Именно в Школе. А не только у Левона, ведь в подготовке и проведении опытов участвовали и многие другие. И я рассчитывал, что полученный опыт и то одобрение, что я выказывал парню, толкнут их на то, чтобы что-то придумывать самим.
Скажете наивно? Нет, я понимал, что будут и интриги, и бесплодная зависть, но этого всё равно не избежать. Увы, но наука — это не только теории, но и борьба за признание, за фонды и гранты, за звания и должности… Так всегда было и, наверное, всегда будет. Но не надо забывать, что это просто налипшая на колесницу прогресса грязь. А главное — это новые знания, механизмы и технологии. По крайней мере, мне эта мысль облегчает жизнь.
— О чём ты так крепко задумался, милый? — вырвал меня из воспоминаний голос Софочки.
— О том, что я окружён гениями! — фыркнув, почти честно признался я. — А ещё о том, чем мне награждать Левона и ту парочку сиракузских механиков, которые ему помогли.
— Тоже мне проблема! — рассмеялась она. — Механики эти — люди приземлённые, им сейчас нужнее всего деньги на обустройство. А Левон, как и твой обожаемый толстяк Пигмалион, больше всего мечтают полететь по небу. Только ты им запрещаешь!
— Не только им, я и вам запрещаю. И сам не летаю. Опасно это пока что! Вот наберёмся опыта, тогда и полетаем!
Точного списка жертв среди первых воздухоплавателей не помнил, но рисковать своими гениями не собирался. А Левон — точно гений! Правда, он сильно расстроился, когда выяснилось, что «частота искрения» у нас в разных опытах меняется от пяти до семи сотен искр в секунду. Получалось, что точных электрических часов в ближайшее время на этом принципе создать не удастся.
Об этом снова пришлось рассказывать Софочке, заметившей, что я снова впал в задумчивость, и вернувшейся к нам старшей дочурке.
— Я, кстати, сомневаюсь, что частота искр соответствует частоте радиоволн, — завершил я. — Что значит, почему? Ведь настройки приёмника мы не меняем. То есть, частота радиоволн одна и та же, а вот проскакивания искр — разная.
— А как это может быть, папочка?
— Да очень просто! — развёл руками я. — Скорее всего, искра «подталкивает» колебания в передатчике не каждый раз, а, допустим, один раз в тысячу колебаний. Или в полторы.
— Или в миллион? — спросила жена.
— Или так! — согласился я, хотя давно посчитал, что в реальности у нас соотношение примерно один к сорока пяти — шестидесяти тысячам.
— Я думаю, что это очень плохо! — решительно высказалась дочурка. — Часы тоже можно не слегка подталкивать на каждом качании маятника, а пинать раз в час. Только они от этого будут хуже работать, а потом — вообще сломаются! Нужно научиться пускать искры чаще.
Это я прекрасно понимал, как понимал и то, что от искр придётся отказаться. Но мои вакуумные триоды позволяют построить автоколебательный контур, перейти от «пинков», даваемых искрами к плавному подталкиванию. Это должно сильно снизить уровень «шума», а значит, — позволить вести передачи на разных частотах, не мешая друг другу. Да и принимать сигнал мы сумеем намного дальше, на тысячах километров вместо нескольких сотен.
Мда-а-а… И что мне, разорваться, что ли? Просто не на кого пока это переложить. А ведь дел — великое множество. Кстати, о делах… Который там час? Пора проведать сиракузских механиков.
Появление сиракузцев у нас — моя огромная удача. Бонус от судьбы. Прежде всего, выразившийся в новых людях. После того, как мы договорились, у нас появились не только несколько отличных мастеров по части тонкой механики и математик Никомед. Нет, вместе с ними приехало несколько отличных медиков, появились торговцы, воины, сотни простых горожан, члены их семей и почти две тысячи рабов.
Кто-то может спросить, чем мне помогут рабы? Отчасти они правы, пользы от обычной домашней прислуги или наложниц немного. Но ведь были там и те, кто помогал мастерить или даже мастерил сам, ассистировал целителям или вёл записи. Сиракузы были одним из центров точной механики, навигации и кораблестроения, так что даже их некоторые невольники там обладали весьма полезными знаниями и умениями. О мастерах же и говорить не приходится!
Их приезд породил взаимное обогащение идеями и технологиями с нашими мастерами. Поначалу сиракузцы высоко задирали носы, ведь за ними были века самых развитых технологий этого времени. Но и нашим мастерам нашлось, чем их удивить, больше ни у кого в мире не было станков с электрическим приводом и суппортом, да и инструменты у нас были только из высококачественной, а иногда — и из легированной стали.
В детали не посвящали даже меня, но уже сейчас темпы изготовления клиновых затворов для винтовок и орудий выросли в восемь раз. А к концу года они рассчитывали как минимум удвоить их от нынешнего уровня.
— Здравствуйте, мастер Ксенофонт! — поприветствовал я одного из недавно прибывших «кулибиных». — Как наши дела?
— Пары поднимаем, — ответил он, недовольно поджав губы. — Ещё четверть часа, и запустим нашу игрушку.
— Это пока она игрушка, уважаемый Ксенофонт, — твёрдо возразил я. — Ребёнок тоже поначалу ходить не может, только лежит. Потом он начинает ползать, через какое-то время — ходить, а там, не успеешь оглянуться, а он уже соревнуется в беге на очередных Олимпийских Играх.
— Интересное сравнение, наместник! — прозвучал сзади голос. — Но мастер Ксенофонт прав: пока что эта штука только-только начинает ползать.
— Хайре, уважаемый Аргирис! Потерпите, как говорится, «чужие дети растут быстро». Вы и оглянуться не успеете, как оно «побежит».
А вот этот человек — самый необходимый мне сейчас подарок судьбы. Даже имя у него говорит о роде занятий, Аргирис происходит от эллинского слова «αργύριος», то есть «серебряный». Он далеко не самый богатый из сиракузских трапезитов. Но — самый активный из них. Остальные продолжают осторожничать, а этот не просто поддерживает все мои начинания, он активно изыскивает новые способы поддержать меня.
Хотя точнее будет сказать не меня, а мой план по освобождению Сиракуз. Именно он подсказал, что вложения в землю рядом с безымянным оловянным рудником привлечь намного труднее, чем в посёлок. Так и появилось красивое название: Новая Надежда.
Причём — гулять, так гулять — я присвоил посёлку статус города. Присвоил не просто так, строительство города уже начато. Многие мои сподвижники удивлялись, говорили, что я сошёл с ума, ведь денег и так не хватает, как и свободных рук. Но… Оказалось, что у финансистов есть своя, особая магия. Денежная. И дом с участком земли стоит на четверть дороже, чем просто дом и участок земли, если их покупать по отдельности.
А во-вторых, эти дома мы строили в ипотеку. Да, этот механизм в Элладе был уже давно известен. Само слово «ипотека» появилось в Древней Греции в VI веке до нашей эры, его ввёл архонт Солон, проводя экономические реформы в Афинах.
— Нас с вами можно поздравить, наместник! — улыбнулся он. — Только что пришло сообщение по радио из Нового Хураздана. Прибыли представители семи Деловых Домов. Они согласны на нашу схему.
А вот тут я не смог сдержать довольную улыбку от уха до уха. Эту схему тоже наш «Серебряный» придумал. По ней наши городские и пришлые сиракузские трапезиты заключали ипотечные контракты в розницу, а потом уже сами брали кредит у вавилонян под «пакет». В результате они и сами зарабатывали, и своих денег не вкладывали. Вообще, ни единого халка! Проценты и цена при розничной и оптовой сделке отличались, так что без заработка наши финансисты не оставались.
— Отличная новость! А деньги когда начнут поступать? В течении месяца? Совсем хорошо!
Казалось бы, что мне до чужих денег? Они ведь пойдут на стройку и благоустройство, верно? Так да не так! Земля-то изначально наместничеству принадлежит, так что выручка за неё в казну пойдёт. Да и строительство… Это ведь дополнительные закупки проката, кирпича, черепицы, стекла и многого другого, что производим мы здесь.
А новые заказы — это не только дополнительные налоги, но и доходы мануфактур, принадлежащих частично Наместничеству, а частично — напрямую членам нашего Рода. Так что-то тут капнет, то там, глядишь, и миллиона полтора-два «сверху» набежит.
— Уважаемые, смотреть будете? — вернут нас к действительности голос мастера. — Мы прямо сейчас запускаем…
С этими словами он подошёл к «игрушке» — одноцилиндровой двухтактной паровой машине. Да, сам знаю, что КПД у неё невелик. Но меня убедили, что начинать надо с малого.
Ну вот, сглазил! Раздался стук, и машина застыла в «мёртвом» положении. Мастер, ругаясь вполголоса, подскочил и ударил киянкой в известную ему точку.
«Пуф! Пуф! Пуф-пуф-пуф!» — снова зафырчала машина. Возвратно-поступательное движение преобразовывалось о вращательное, генератор крутился и вырабатывал электрический ток.
Я облегченно выдохнул. Вот так, потихонечку мы и наберём опыт. Пусть эта малышка имеет мощность примерно в треть лошадиной силы и редко когда работает больше 15–20 минут кряду, но я-то знал, что, пусть и через годы, она «дорастёт» до того, чтобы вращать рудничные насосы и вести по морю пароходы. Да, это произойдёт не слишком скоро, но я надеялся дожить и увидеть это своими глазами.
Но сначала нам предстояла война.
С прошлой главы статы пополнились одноцилиндровой двухтактной паровой машиной.