Глава 14

Павел Николаевич Мельников

Он же «Мельник», он же «Паштет».

— Скучно. — сказал рыжий Вован, макая кисточку в банку с краской. — Слышь, Паштет, стремно так-то трубы в подвале красить, когда тут… такое. — он оставил кисточку на краю банки и приложил ладонь к уху: — Слышишь? Вона как горланят, наши против Новосибирских… весь город собрался почитай, а мы тут стоим с краской. Слышь, может дернем, а? Пойдем, позырим на матч, завтра же все про это будут бакланить, а мы чего, чушпаны что ле?

— Заткнись, Апельсин. Закройся и работай. — беззлобно отзывается Пашка Паштет. — Сами же подписались перед Тренером что покрасим все за выходные… я краску достал и кисточки, так что закройся и работай.

— Так мы и покрасим! — подхватывает Апельсин. — После! Потом. Ну давай одним глазком на матч глянем, а? Там девчонки красивые! И высокие! Ты Комбинатовскую Валькирию видел вообще⁈ У нее сиськи — каждая с мою голову, умереть не встать! И на две головы меня выше! Я как-то ее в гастрономе на Ленина встретил, она там творог покупала и кефир в треугольниках… просто мимо прошла, и я офонарел. Такая женщина! Эх, мне бы такую!

— Она на тебя сядет, ты обосрешься, рыжий. — хмыкнул Пашка, отступая на шаг и любуясь свежевыкрашенной поверхностью. — Эх, была бы еще банка с красной краской и кисть потоньше… и черная еще!

— Зачем? — моргает рыжий парень.

— Вот, достал. — невысокий белобрысый паренек садится на корточки рядом и откуда-то из-за пазухи достаёт несколько небольших банок с краской.

— Ого! Нифига ты даешь, Малой! — присвистывает Пашка, почесывая затылок и глядя на это богатство сверху вниз: — Нам бы еще кисть потоньше…

— Такую? — на свет божий появляется тонкая кисточка.

— … обалдеть. Откуда достал?

— Знакомый у меня есть. В художественной мастерской работает, помощником в Колокамскпросветхудлит. — говорит белобрысый. — И краска оттуда же.

— Крутяк. — кивает Пашка и щелкает пальцами. — Слышьте, пацаны, есть идея! Вон видите, как тут трубы идут, ничего они вам не напоминают? — он тычет пальцем в проходящие труды отопления, и все задумываются, глядя на них.

— Сиськи напоминает. — кивает в конце концов рыжий Вован.

— Какие к черту сиськи⁈ — не понимает Пашка. — Как это может вообще сиськи тебе напоминать⁈ Чьи сиськи⁈

— Ну… этой продавщицы Лидки из гастронома, той, что молоденькая. Они у нее — ого! Или Валькирии Комбинатовской или скажем… Зинки. Оно конечно у Зинки сиськи поменьше, но все равно любопытно — какие они у нее… а я в тот раз за ними полез, а она меня — сковородкой, представляешь⁈ Как можно живого человека — сковородкой?

— Ты, Апельсин, меня не доводи, я тебе сейчас так по башке врежу… сисечный маньячила… Малой! А тебе эти трубы о чем говорят? — Пашка поворачивается к белобрысому пареньку. Тот замирает, стоя на коленках над банкой с краской, поворачивает голову и смотрит на скопление труб в углу.

— Они не разговаривают. — после некоторой паузы говорит белобрысый: — Но если ты начинаешь с трубами базарить, то тебе на Стеколку пора.

— Тупицы. Если вот так… — Пашка отступает на шаг и смотрит в угол, прищуриваясь. Полноценно прищурится мешает синяк на левом глазу, и он прикрывает глаз рукой.

— Вот. — говорит он. — С этого ракурса эти трубы как будто отсек в подводной лодке. Вы чего, чепушилы, «Случай в квадрате двадцать семь-восемьдесят» не смотрели? Только все в серый цвет красить — скучно. Давайте раз краска есть — покрасим как будто это торпедный отсек, а? Ну типа «Торпедный отсек, БЧ 3» или там знак радиационной опасности и «Реактор! Не входить!».

— Торпедный отсек? — рыжий чешет затылок, глядя на переплетение труб: — У меня тетка есть в деревне, тетя Маша, живет за два двора от матушки, так у нее такие торпеды, я вам скажу… она с такими буйками нипочем не утонет.

— Вы два идиота. Напомните мне почему я с вами, двумя дегенератами вожусь вообще…

— Потому что никто больше с тобой не пошел. — напоминает ему рыжий Вован. — После того как ты на коленках перед Тренером прощения просил и умолял его тебя больше не бить.

— Не было такого. Мы с ним поговорили и решили, что для всех людей доброй воли мир во всем мире важнее чем война и драки. Как взрослые мужики. Чего мы — ребятня что ли, кулаками махать? — говорит Пашка. — И вообще, чего-то ты болтливый стал, Апельсин…

— Дык а чего я-то? Я разве против этого… торпедного отсека? Я тока за! — попятился рыжий назад, не сводя взгляда с Пашкиного лица. — Сейчас так сейчас, чего я против что ли? И пусть там наверху матч десятилетия играют, а мы тут как дураки будем трубы красить, пусть. Ты ж знаешь, Паштет, я твой центровой корефан, ты чего?

— Смотри у меня. — Пашка отвел взгляд и Апельсин облегченно выдохнул. — Ладно, теперь у кого какие идеи? Торпедный отсек или реакторный?

— … так это у тебя будет дизель? Типа «щука» или «Ю-бот» Второй мировой? — спрашивает белобрысый и некоторое время Пашка размышляет.

— Да. — говорит он в конце концов: — ну эти современные субмарины с атомными реакторами, у нас будет «Щука»! И… — он наклоняется берет свою кисточку и отходит подальше к самому углу коридора, поднимает ее и примеривается, словно художник к будущему шедевру. — Вот так! Отсюда выкрасим в серый, а сверху — нанесем перегородки, заклепки, надписи и служебные лючки, вон те трубы будут торпедными аппаратами, а лампочку мы… — в этот момент на него кто-то налетает из-за угла, и он едва успевает отшатнутся в сторону чтобы они не столкнулись и не упали.

— Эй! Смотри куда прешь! — возмущается он оборачиваясь и замирает. На него большими глазами смотрит та самая девушка.

— Это же Мельник… тот самый Паштет. Мамочка… — говорит кто-то и он только сейчас соображает что девушек четверо.

— Эй, Паштет, это же та самая… — шепчет сзади Апельсин, и он сглатывает. Невольно поднимает руку к синяку под глазом. Отступает назад.

— … извините. — говорит он, опуская голову.

— … п-прошу прощения. — слабым голосом говорит девушка. Наступает неловкое молчание. Где-то далеко в стороне и сверху слышен слитный гул голосов, болеющих за «Стальных Птиц» Комбината. Матч начался.

— Ээээ… проходите. — он делает несколько шагов в сторону, освобождая проход. Девушка некоторое время колеблется. За эти несколько секунд он успевает разглядеть ее. Джинсы, настоящие джинсы обтягивают ее ноги, сверху — белый свитер и джинсовый же пиджачок, приталенный. На ногах — белые кроссовки, волосы золотом по плечам, на запястье левой руки — электронные часы, он таки только раз в жизни видел. Ну конечно, с горечью думает он, кто она такая и кто я? Уж мне доходчиво объяснили, что я никто рядом с ней, вон ее подруга кричала «да вы знаете кто у нее отец⁈». Теперь-то он знает. Какая-то шишка в министерстве, важный человек, а она — дочка важного человека, принцесса в стране советов. А говорят, что неравенство искоренили и что все равны, думает он, как же. Все звери на ферме были равны, но некоторые — равнее… и эта модная принцесса из тех, кто равней всех. Одетая в «фирму», не знающая трудностей, наверное, у нее дома и видик есть и магнитофон свой и все на свете. И на лето она едет отдыхать на море, а не как он — работать в заготовительной конторе, сортируя вонючие шкуры, рога и кости, которые привозят колхозники.

И у нее просто была «фаза». Вот в голову ей стукнуло что-то и на секунду она стала — такой же как они. Пила портвейн из горла и целовалась с ним на лестничной клетке… он сглотнул, вспоминая этот сладкий запах…

Но нет. Конечно же нет. Они из разных миров, он и она. За нее пришел разбираться Тренер, сам Тренер оторвался от своих дел чтобы сделать внушение ему, Пашке- Паштету. «Держи свои лапы при себе, а прибор в штанах и останешься и с тем, и с другим» — так кажется он сказал? Пашка-Паштет знал, что будет потом. Ему всегда указывали на его место, знай свое место, Пашка. Нет, он не сдался так просто, чтобы Апельсин не говорил, он пытался, он пробовал… но…

Конечно, они принадлежат к разным мирам. Он опустил голову, чтобы она — не увидела его горькой усмешки. Кто он такой? Хулиган, птушник, неудачник с фингалом на половину лица… одет в простую спецовку, весь перепачкан краской…

— И это… — говорит он. — Ты извини меня за… за тот раз.

— … нет тебе прощения! — из-за ее спины высовывается высокая подружка. — Ты, Паштет — худший из людей и… ой! А кто тебя так изукрасил? Неужели…

— А, не обращайте внимания. — пожимает он плечами. — И вообще — чего вы тут делаете? Это служебные помещения, тут дружинникам не место. — он взглянул на их повязки. — А матч уже начался, лучше поспешите.

— Это… это ты меня извини. — опускает голову девушка. — за тот раз… это все моя вина, а не твоя. Я… я же все начала.

— Ну… — он моргнул. — Я не смог бы отказаться, даже если бы знал что… — он невольно дотронулся до своего синяка.

— Ого. Так это и правда Попович ему поставил. Я же говорила что Виктор Борисович разберется. — сказала подруга девушки. — Будет знать, как приставать! Слышь, Паштет, чего тебе надо? Отстань от нее! Да ты знаешь…

— Кто у нее отец? Знаю. — он пожимает плечами. — Да плевать на ее отца хотел. Я… я по делу извиниться. За то что не понял. Ну и… типа подумал, что принцесса и правда может снизойти, а оно вона как. Ладно. — он разводит руками. — Не очень-то и хотелось.

— Боже, какой синячище! — из-за спины высунулась еще одна девушка с большими глазами и бюстом. — Было больно? Виктор Борисович зверь какой-то! И чего ты в нем нашла, Лизка?

— Помолчи, Яна! И… не твое дело вообще! Пошли уже! — девушка дергает свою подружку за руку, и вся процессия проходит мимо по коридору. Парни провожают их взглядом. В коридоре наступает тишина. Где-то далеко ревет зал. Гол?

— Может оно и к лучшему. — говорит наконец рыжий.

— Чего? — хмурится Пашка.

— Ну, что не судьба. — объясняет рыжий Вован. — Бабы тебя до добра не доведут, это я тебе точно скажу. Все траблы от баб. Вон и Пушкин из-за бабы стрелялся и Лермонтов, а Троянская война? Катька Медичи опять-таки или вон Зинка из продуктового… не, от баб добра не жди.

— Кто бы говорил…

— А чего я-то сразу? Тут главное не втюриться, Паштет. А ты в эту кралю заморскую втюрился по уши, как только она тебя засосала. А так нельзя. С телками нужно как — помацался, сексом потрахался, а душой вовлекаться ни-ни! Иначе — высосут!

— Чего? — Пашка хмурится.

— В смысле — душу высосут. — поправляется рыжий. — Может и что другое, но душу — точно.

— А сам-то с Зинкой в кино послезавтра намылился. — подает голос белобрысый. — Билеты заранее купил, цветы поди ей потащишь…

— Ты че, Малой! Да не пойду я никуда! Да даром мне Зинка не нужна! И вообще…

— Да нет у меня ничего с этой кралей. — говорит Пашка, перебивая рыжего. — Сами видели какая она… а я в ПТУ учусь. Она, наверное, в МГИМО поступать будет, а я в армию пойду… ну и пусть. Слышь, Апельсин, а у Зинки подруга есть?

— … есть вроде. Она в коммуналке с Танькой с Негритянки живет. Разбитная деваха, и на гитаре играет и «Беломорканал» смолит что твой паровоз. Но сиськи есть, сам видел. Как-то раз зашел к ним в комнату, а там она в одной футболке… есть сиськи, это я авторитетно заявляю.

— Познакомишь?

— Серьезно? Да запросто! — оживляется рыжий. — А чего! И в киношку вместе пойдем, сразу вчетвером! Ого! И… — он замолкает, глядя в коридор. Из-за угла появляется процессия из четырех девушек, гордо задрав головы и не произнеся ни слова — они проходят мимо. Парни провожают их взглядами.

— А ножки у той, что вторая — очень даже. — задумчиво говорит рыжий. — И попочка ниче так. Но… не про нашу честь. У Таньки тоже жопа есть, вот. Она, конечно, не в джинсу затянута, но главная прелесть хорошей женской задницы не в том, что на нее надето, а скорее наоборот.

— А ты философ, Апельсин. — поднимает голову белобрысый, отрываясь от банки с краской. — Кто бы мог подумать.

— Усохни, Малой. Я, между прочим, в школе отличником был, углублённый курс, гуманитарный класс. Если бы я захотел, то на исторический поступил бы…

— Ну да.

— Так и есть. Я вот что думаю… смотри вот тут второй отсек замутим, а? Вообще все служебные помещения под подводную лодку выкрасим, а?

— А я думал, что тебя торпеды только в лифчиках интересуют…

— Усохни, Малой.

— Чего они возвращались-то? — чешет в затылке Пашка. — Чего им надо тут?

— Бабы. — пожимает плечами рыжий. — Кто его знает, что у них на уме. Может хотят твоим унижением любоваться? А может просто потерялись…

— А? Чего?

— А чего? Спорткомплекс огромный, новый… тут служебных коридоров знаешь сколько? Можно блуждать как в лабиринте пока Минотавр тебя не сожрет… или не заставит в котельной работать. Уголь сгребать в кучу.

— Какую еще кучу? — не понимает Пашка.

— В ту, что у кочегарки свалена. — объясняет рыжий: — ты чего, кучи угля по дороге не видел, что ли?

— Так, хватит лясы точить, — говорит Пашка, — за работу. И… — из-за угла появляется все так же процессия. Пашка моргает.

— Не обращайте на нас внимания. — говорит подружка девушки, махая рукой. — Мы уже уходим и…

— Погоди. — Пашка заступает дорогу и девушка — останавливается. Поднимает на него вопросительный взгляд.

— Вы что, заблудились? — спрашивает он.

— Ты… ты… да с чего ты взял вообще⁈ — вспыхивает девушка. — У нас все под контролем!

— Мы заблудились. — честно признается ее подружка с большими глазами и грудью. — Пожалуйста укажите нам путь.

— Яна!