Глава 13

Елизавета «Боярыня» Нарышкина, ученица 8 «А» класса,

кандидат в ряды ВЛКСМ

— … знаешь я вот даже больше нотаций тебе читать не буду. — пыхтит Инна Коломиец, протискиваясь через отогнутую в сетке-рабице дыру. — Какой в том смысл? Ты, Нарышкина как лемминг — как у тебя кормовая база заканчивается, ты в море плывешь и тонешь там. Пачками, сотнями тысяч, а то и миллионами. Целыми популяциями… ай! — послышался треск разрываемой материи, Инна обернулась и всплеснула руками.

— Ну вот! — сказала она огорченно, разглядывая выдранный из куртки клок. — Меня теперь мама убьет.

— Не убьет. Мама у тебя добрая. — говорит Оксана Терехова, которая легко протискивается вслед за ней. — А то можно ко мне заскочить на обратной дороге и зашить.

— Тебе-то хорошо, Терехова, ты худенькая. — вздыхает Инна, пытаясь заправить выдранный клок на место. — Везде пролезешь. И даже если подшить — все равно видно будет.

— А давай в ателье отдадим, а пока в Лилькиной куртке походишь? В модной? — предлагает Оксана. — Лилька точно против не будет, у нее таких курток завались. С надписью на спине — «Стальные Птицы» и такой — орел во все лопатки! — она показывает руками расправленные крылья.

— Да тихо вы! — говорит Лиза Нарышкина, оглядываясь. — Чего орете как оглашенные! Тихо, вдруг увидят!

— Я… я все же считаю, что надо было билеты купить… подержите сетку и для меня. — тихо говорит Яна Баринова. — Пожалуйста.

— Ага. Сейчас. — Оксана Терехова оттягивает край сетки на себя. — Пролезай.

— Билетов уже не было. — рассеянно отзывается Лиза, продолжая мониторить окружающую ситуацию.

Пространство, огороженное сеткой-рабицей было из тех, что что скрыто с изнанки любого большого общественного задния, как прячут под праздничной скатертью некрашеную столешницу. Скорее даже задворки, не предназначенные для постороннего глаза, те самые места, куда ведут неприметные двери с надписями «Служебный вход» и «Посторонним вход запрещен».

Лиза, перевела дыхание и оглядела всё это разом, увидела сперва погрузочную рампу с обледенелым бетонным краем, к которой задом приткнулся пустой грузовик, потом черную, в потеках сажи будку котельной, потом длинный ряд гаражей с облупленными воротами, у одного из которых кто-то заботливо, по-хозяйски сложил поленницу, — и наконец, у самой стены, наваленные как попало, занесенные первым ноябрьским снегом ржавые железяки непонятного и уже, верно, никому не нужного назначения, какие-то трубы, уголки, гнутые листы, и рядом — высокую, в человеческий рост, черную гору угля, частично покрытую белым снегом, частично — обрушенную лопатами и потому черную.

— Билетов на сегодняшний матч днем с огнем не сыскать. — откликается Инна, огорченно разглядывая свою куртку. — Чемпионат первой лиги страны, да еще и наша команда участвует… как с ума все посходили. Мама говорит, что у них на работе все мужики только это и обсуждают.

— Интересно. — говорит Яна, протиснувшись через дыру в заборе и сейчас — отряхивающая запачканные рукава. — Волейбол-то женский, а болеют мужчины.

— Моя мама говорила, что это потому, что они там все одеваются неприлично и все видно, вот мужики и ходят. — говорит Оксана Терехова и качает головой. — Но я в это не верю. Я и раньше не верила, а после того, как с тетей Лилей — «Ирией Гай» познакомилась — и вовсе. Она просто особенная. И подруги у нее — особенные. А что люди на них ходят посмотреть, так-то понятно — сколько лет у нас в городе такого события не было? Разве что футбол, помните за выход из региона был матч?

— Это когда у моего папы чуть удар апоплексический не случился прямо после шестого гола нашим всухую? Помню-помню, как же. — кивает Лиза Нарышкина. — Такое не забудешь. Никогда прежде не слышала, чтобы папа матом ругался, а тут его как прорвало… он оказывается такие слова знает!

— Ну так он же у тебя дипломат. — кивает Яна Баринова. — Ему по должности нужно языком владеть. Во всем его многообразии… скажем станут страны НАТО свои ракеты на пляжах Солнечного берега размещать, а твой папа кааак скажет! Как тут без мата-то?

— Ладно. — сказала Инна, упирая руки в бока и оглядываясь по сторонам. — Дальше что? Пробрались мы на территорию спорткомплекса и чего? Можно было вообще через проходную идти.

— Тут служебные входы. — говорит Лиза, кивая на здание. — Проберемся со служебного входа… все, пошли за мной, скорей! — она манит девочек за собой. Они все вместе быстро пробегают открытое пространство, оказавшись перед неприметной дверью серого цвета с надписью «служебный вход».

За серой дверью начинался тот особый служебный мир, который во всяком большом здании ведёт свою тайную, муравьиную жизнь, никак не сообщаясь с парадной, — мир крашенных на казённый манер стен, до уровня плеч густо-синих, а выше побеленных, мир ламп в проволочных намордниках, мир труб, что тянулись под низким потолком. И пахло здесь всем сразу, хлоркой, свежей краской, гороховым супом из столовой, нагретым чугоном батарей и ещё чем-то, не то резиной, не то чем-то еще.

Лиза, поманив девочек, пошла по коридору первой, быстро, прижимаясь к стенке, читая на бегу таблички на одинаковых дверях — «Инвентарная», «Не входить», «Зав. хозяйством Перепёлкина Л. Г.», — и за каждым поворотом коридор не кончался, а только рождал новый коридор, поуже да потемнее прежнего, с новыми дверями и новыми поворотами, так что очень скоро Лиза с тем глухим, подкатывающим к горлу холодком, какой бывает во сне, когда бежишь и не можешь добежать, поняла, что они не приближаются никуда, а только всё глубже забираются в самую сердцевину этого здания, в его тёплое, гудящее трубами нутро, всё дальше, от слитного и далёкого гула, который тут, в глубине, уже едва угадывался сквозь стены, как угадывается море, если приложить ухо к раковине, — и когда последняя дверь, поддалась и впустила их, все четверо ввалились разом не в зал и не на трибуну, а в тесную, без окон, пропахшую сыростью и мастикой каморку, где вдоль стен стояли, прислонясь, как уставшие солдаты, швабры и щётки, громоздились друг на друге вёдра — оцинкованные, с вмятинами, с присохшими на ободках бурыми разводами, — висели на гвоздях серые от стирки тряпки, и царствовал надо всем этим, источая разом и едкость, и какой-то казённый уют, огромный, в человеческий рост, бак с надписью по трафарету «ХЛОРКА», возле которого, не оставляя уже никаких сомнений в том, куда их завёл Лизин предводительский талант, мокла в тазу с серой водой одинокая, всеми забытая половая тряпка. Под потолком горела одинокая желтая лампа.

— Так. — сказала Лиза, оборачиваясь к девочкам, которые стояли, оглядываясь. — Раздевайтесь.

— Совсем? — растерянно хлопает ресницами Яна Баринова.

— Мы еще не так близко знакомы, Нарышкина. — вставляет Оксана Терехова, прикрывая дверь за ними. — Ты бы сперва нас в кино сводила что ли…

— Дурочка. — качает головой Лиза. — Верхнюю одежду скидывайте! Оставим все тут, там в зале не сидят в пальто и шубах, если в коридорах кого без верхней одежды встретят, значит одежду в гардеробе оставили или же свои, по работе. И… вот еще! — она достает из карманов красные повязки с желтой надписью «дружинник».

— Ого. — говорит Инна, взяв одну из повязок. — Серьезно, Боярыня? А ты оказывается продуманная девчонка, хоть и поехавшая на почве несчастной любви к Поповичу.

— Нет никакой несчастной любви, Коломиец, заткнись и раздевайся. А потом повязку на руку повяжи.

— Лиза же сказала, что она с Поповичем завязала. — Яна с упреком смотрит на свою подругу. — Инна, ты чего начинаешь опять?

— Сказала она… — ворчит Инна, расстегивая куртку и снова разглядывая вырванный сбоку клок ткани. — А что она вчера говорила…

— Инна! — вспыхивает Лиза.

— Что она говорила? — хмурится Яна Баринова.

— Что все равно она Поповича любит. Да она чуть по рукам прямо в том подвале не пошла! Если бы не Женька… — девушка качает головой и цокает языком.

— Инна! — повышает голос Лиза. — Вот ты… трепло!

— Что еще за Женька? — задает вопрос Оксана Терехова. — Почему я не знаю? Получается зря мы с Янкой с вами в тот раз не пошли? Вы где-то там умудрились приключений на свои пятые точки обнаружить?

— Да не обращай внимания. — говорит Лиза Нарышкина, решив взять нарратив в свои руки. — Я… ну я просто перепила немного и… ну в общем с каким-то Пашкой Мельником поцеловалась, вот.

— Чего⁈

— Ты с Паштетом целовалась⁈

— Да чего вы орете! Всего раз!

— … да тут и одного раза достаточно. — моргает Оксана Терехова. — Он же с Негритянки, ПТУшник и у него своя группировка, ты чего, Нарышкина? Нашла с кем целоваться… и как ты оттуда ушла-то потом…

— А она и не ушла. Я с Женькой ее еле выдернула. — сообщает Инна, складывая руки на груди. — Она там стояла, пьянючая и с Мельником целовалась, а кто-то из его банды ей уже в трусы залез!

— Серьезно⁈

— Инна, ну чего ты преувеличиваешь…

— Я преувеличиваю⁈ Да если бы Женька не сказал, что «атас, менты!», то мы бы потом тебя от мельниковских не отскребли бы! Знаешь, как я испугалась!

— Да кто такой этот Женька⁈ Инн?

— А… ну он в Политехе учится, на третьем курсе, ты его не знаешь…

— Ты теперь с ним крутишь? — спрашивает Оксана.

— Он высокий? — моргает Яна. Инна закатывает глаза.

— Вы чего? — спрашивает она. — При чем тут Женька вообще? Лизка снова с ума сходит со своим Поповичем! Скажите уже ей! Мы даже сюда пришли, потому что она захотела!

— Ну… не факт, что мы тут из-за Виктора Борисовича. — говорит Яна. — Мне и самой интересно на игру посмотреть, правда я бы лучше билеты купила, чем вот так зайцем…

— Зайцем — это если в троллейбусе едешь, разве можно так говорить если на концерт пришел? — задается вопросом Оксана Терехова. — И, кроме того, я тоже сюда пришла не из-за Виктора Борисовича, а ради тети Лили, если они у «Труда» выиграют, то в плей-офф выйдут, а там какие-то ужасные команды из Прибалтики и Ленинграда…

— Вы вообще на чьей стороне? — всплескивает руками Инна. — Эту дурочку чуть не изнасиловали прямо на лестничной клетке!

— Ну… не изнасиловали же. — говорит Оксана. — Ты же с ней была.

— Точно. — кивает Яна Баринова. — Как иначе. Если Инна со мной будет — сразу спокойней на душе как-то, она меня не бросит. Так что — ты получается в этого Женьку влюбилась?

— Да чего вы ко мне с этим Женькой прицепились⁈

— А он высокий? А волосы какие? И глаза? — Оксана скидывает с себя бежевую «дутую» курточку и повязывает на плечо красную повязку с надписью «дружинник». Скептически смотрит на нее сверху вниз. — По-моему сразу видно, что мы школьницы, а?

— Это только по тебе видно что ты школьница. — парирует Лиза Нарышкина. — Ты на Инну посмотри, она и высокая и бедра у нее и вообще… как взрослая женщина уже. Ее за двадцатилетнюю вполне можно принять… если в лицо не смотреть.

— Если бы я была Паштетом, я бы к Инне обязательно приставать стала… — задумчиво произнесла Яна себе под нос. Поймала возмущенный взгляд Лизы и торопливо подняла руки. — Нет, нет, ты тоже красивая, просто Инна уже совсем как… ну как гитара, вот!

— Кто бы говорил, Барыня, наела себе…

Куртки — Иннину с разодранным боком, Оксанину бежевую «дутую», Янину и свою — Лиза свалила в кучу в дальнем углу, за вёдрами, и сверху, для верности, прикрыла сверху несколькими полотенцами, так что со стороны и не разобрать было, лежит там что или просто навален обычный хлам, — а потом, оглядев девочек последний раз, как оглядывает командир строй перед смотром, кивнула, толкнула дверь и первой шагнула в коридор, и удивительное дело: те же самые казённые синие стены, те же лампы, тот же запах хлорки и горохового супа.

Но теперь Лиза шла по коридору уже не крадучись, не прижимаясь к стенке, а напротив — посередине, неторопливо, заложив руки за спину, с тем скучающе-озабоченным выражением лица, какое бывает у людей, исполняющих надоевшую общественную нагрузку, потому что давно замечено, что человека с повязкой на рукаве никто не останавливает и ни о чем не спрашивает, — повязка эта обладает свойством делать своего носителя как бы невидимым, растворять его в общей служебной суете, и чем нелепее и моложе он сам, тем надежнее прикрывает его этот клочок кумача, словно не девчонки идут по коридору, прогуливая, привирая и обмирая от собственной наглости, а четыре строгих блюстительницы порядка вышли в обход. И коридор, будто почуяв эту перемену, повел себя иначе: повороты его пошли реже, потолок поднялся, синяя краска на стенах уступила место чему-то посветлее, под ногами вместо бетона зачастил истертый, в шашечку, линолеум, — а главное, тот далекий гул, что в глубине был чуть слышен, как море в раковине, теперь рос с каждым шагом, наливался, дробился на отдельные голоса, на свистки, на хлопки, на чей-то срывающийся, простуженный рев в мегафон, и было в этом нарастании что-то такое неудержимо праздничное, что даже Яна, которая до самой последней минуты собиралась еще раз сказать, что лучше бы все-таки купили билеты, ничего уже не сказала, а только прибавила шагу.

— Наши против Новосибирских! — повысила голос Лиза, перекрикивая гул трибун, доносящийся отовсюду и нарастающий с каждым шагом по коридору. — Виктор Борисович им всем покажет!

— Злые языки говорят, что всем и показывает. И не по одному разу. — хмыкает Инна, ускоряя шаг.

— Инна, ну хватит. Лиза же сказала, что она по нему больше ее сохнет. И вообще, давайте игру смотреть! — догоняет их Яна Баринова.

— Точно. — кивает Лиза и толкает Инну в плечо. — Хватит на меня бочку катить, а то это уже контейнерная перевозка называется. — она поднимает палец. — Этим трансагентство занимается. — цитирует она почтальона Печкина, заворачивает за угол и едва не сталкивается с кем-то, стоящим тут же.

Запах свежей краски ударяет в нос, она отступает на шаг и видит стоящего перед ней парня в спецовке, который стоит у наполовину выкрашенной трубы, держа в руках кисть. У его ног — открытая банка с синей краской. Левую половину лица парня украшает знатный синяк всех оттенков от синего и до глубокого фиолетового.

— Эй, куда прешь! — возмущается парень с кисточкой, поворачиваясь всем лицом и Лиза чувствует как у нее слабеют коленки.

— Это же Мельник… тот самый Паштет. — слабым голосом говорит откуда-то сзади Оксана Терехова. — Мамочка….