_______________________

Рыжая не колебалась, не дрогнула.

Я тоже.

Мы бросились с остальным медицинским персоналом к медицинскому отсеку, и я держал Рыжую за руку, пока мы бежали, ее дыхание все еще было прерывистым, но шаги ровными. Мое сердце бешено колотилось, не только от спринта, но и от гребаного страха, сжимавшего мою грудь.

Кровь, кишки и запах горелой плоти.

Мы завернули за угол и увидели, что в поле зрения появился медицинский отсек — месиво из крови, промокших бинтов и тел. Солдаты и медики растянулись на всех доступных поверхностях, некоторые из них стонали от боли, другие смертельно молчали, все в дерьме.

— Пиро! — Крикнул я, заметив, как он отчаянно пытается упорядочить хаос.

Он выглядел полным дерьмом — окровавленный, в синяках, но все еще на ногах, работающий на адреналине.

— Что, черт возьми, произошло?!

Он повернулся ко мне, его лицо было мрачным и покрытым грязью.

— Проваленное задание, — сказал он, оглядывая побоище. — Мы должны были нанести удар по небольшой группе повстанцев, но попали прямо в засаду. СВУ^[3] повсюду. Они знали, что мы придем, заняли возвышенность и все такое. Это была бойня. Повезло, что кто-то из нас вообще вернулся.

— Как, черт возьми, это произошло? — Спросил я, мое терпение давно иссякло.

Пиро покачал головой, вытирая пот и кровь со лба.

— Плохая информация, — пробормотал Пиро, вытирая кровь со лба. — Очень плохая. У нас не было ни единого гребаного шанса. Половина отряда была уничтожена прежде, чем мы поняли, что происходит. Медики отправились эвакуировать раненых, но они попали под перекрестный огонь, — объяснил он с жесткостью в голосе.

Это был не просто провал, это была катастрофа.

— Сколько погибших? — Спросил я, хотя уже мог сам убедиться, насколько все было хреново.

— Слишком много, — ответил Пиро, его взгляд стал жестким. — Сегодня мы потеряли хороших людей, Бродяга. Тех, кто вернулся... что ж, ты смотришь на это.

Он обвел рукой медицинский отсек, масштабы побоища были ясны как день.

— Господи Иисусе, — пробормотал я, проводя рукой по волосам. — Все это место разваливается на части.

— И это еще не конец, — сказал он, понизив голос. — Начальство хочет, чтобы мы вернулись туда, как только нас подлатают.

Я уставился на него, едва сдерживая ярость.

— Что, черт возьми, ты только что сказал? — Это было все, что мне удалось сдержать, чтобы не закричать.

— Ты меня правильно расслышал, чувак. Они хотят, чтобы мы вернулись туда, подлатанные или нет.

Это была бы самоубийственная миссия. И это было бы преднамеренно.

Я, блядь, так и знал.

Это было не просто невезение. Засада, отсутствие оборудования — все это попахивало работой изнутри. Не было никакого способа, чтобы эти повстанцы каждый гребаный раз были на шаг впереди нас без того, чтобы кто-то не передавал им информацию. Кто-то внутри сливал все, продавая нас по частям.

Сначала они выдали нашу позицию. Теперь они хотели, чтобы мы вернулись обратно в мясорубку.

Дело было не только во внешнем враге.

Враг был прямо здесь, черт возьми.

Я наклонился поближе к Пиро, понизив голос. Я сделал глубокий вдох, взвешивая свои варианты. Разговаривать с Пиро было рискованно, но, черт возьми, мне нужен был кто-то, кто мог бы это исправить. И если и был кто-то, кому я доверял в этой дыре, так это он.

— Нас трахают изнутри, я это чувствую. И это не просто утечки — эти ублюдки наверху посылают нас на самоубийственные миссии. Такое чувство, что кто-то хочет уничтожить нашу оперативную группу.

Пиро мрачно кивнул.

— Ты не единственный, кто так думает. Но прямо сейчас нам нужно сосредоточиться на том, чтобы сохранить этим парням жизнь.

Я повернулся к Рыжей, ее глаза уже сканировали хаос, ее разум просчитывал наилучший план действий.

— Ты готова? — Спросил я ее, зная ответ, но нуждаясь услышать его.

Она встретилась со мной взглядом, тяжело сглотнула и кивнула, ее конский хвост подпрыгнул при этом.

— Давай сделаем это.

Это была моя девочка.

— Хорошо, — сказал я, отпуская ее плечи. — Где мы тебе нужны?

— Повсюду, — сказала она, обводя рукой окрестности. — Просто хватайте всех, кто выглядит так, будто вот-вот истечет кровью, и доставляйте к врачу. Мы здесь на исходе.

— Вы слышали ее, — прорычал я остальным медикам. — Шевелите задницами. Нам нужно спасать жизни.

А потом начался этот чертов кошмар.

Мы с Пиро ринулись в драку, наши руки и разумы работали на автопилоте, когда мы хватали любого, кто выглядел так, словно находился на гребаном пороге смерти, и тащили к ближайшей медсестре или санитару.

Это было грязно, хаотично, но у нас была работа, которую нужно было делать. На кону были жизни, и мы были единственными, кто стоял между этими парнями и гребаным Жнецом.

Рыжая была прямо там, рядом с нами, надрывая задницу, чтобы залатать раненых солдат и медиков. Это была рутинная работа, настоящее жестокое дерьмо, и никто не мог позволить себе роскошь жаловаться на это.

— Черт возьми, Иисусе, — пробормотал я себе под нос, поднимая солдата, от ноги которого остались лишь обрубки мяса и кости, едва держащиеся на нескольких сухожилиях.

Пиро схватил парня с другой стороны, и вместе мы наполовину потащили, наполовину понесли его в сторону Рыжей.

Она опустилась на колени рядом с другим солдатом с зияющей раной в животе, ее руки были по локоть в крови, когда она пыталась остановить кровотечение.

Я посмотрел на парня, его живот был вспорот, кишки вываливались наружу, блестя в резком свете флуоресцентных ламп. Рыжая затолкал марлю в рану, пытаясь протолкнуть кишки парня обратно внутрь и закрыть рану.

— Продолжайте давить на это, — крикнула она медсестре рядом с ней.

Мы бросили безногого солдата рядом с ней, и она не сбилась с ритма, выкрикивая приказы, как чертова машина.

— Дайте мне еще жидкости для внутривенного вливания! И найдите морфий!

У меня едва хватило времени вздохнуть, прежде чем мы с Пиро снова бросились обыскивать комнату в поисках следующего бедолаги, который вот-вот свалит с ног.

Мы нашли парня, у которого наполовину снесло лицо, а глаз свисал с головы, как гребаное йо-йо. Он все еще был в сознании, захлебываясь собственной кровью, издавая эти ужасные влажные булькающие звуки. Мы доставили его к другому врачу, который немедленно приступил к восстановлению дыхательных путей.

Куда бы я ни посмотрел, везде была резня. Парень держался за собственные кишки, дрожа так, словно цеплялся за свою жизнь. У другого в горле застрял осколок шрапнели, он булькал и захлебывался собственной кровью, его глаза были выпучены, как будто он знал, что приближается смерть.

Медики делали все возможное, но тел было слишком много, а рук не хватало.

Мы с Пиро притащили еще одного солдата — молодого парня, едва успевшего побриться, с оторванной половиной лица. Его глаза не было, только эта красная, пульсирующая дыра, и он кричал, как загнанный зверь, хватая когтями воздух.

— Помоги мне! О Боже, помоги мне! — закричал он.

— Черт, — пробормотал Пиро. — У этого парня ничего не получится.

— Мы никого не бросаем, — отрезал я. — Хватай его.

Мы подняли ребенка, его кровь пропитала нас, когда мы несли его к Рыжей. Она бросила на него один взгляд и тихо выругалась.

— Дайте ему кислород, — приказала она одной из медсестер. — И немедленно принесите мне травматологический набор!

Мы уложили парня, его тело билось в конвульсиях, и Рыжая принялась за работу, но я знал, что бедняге отсюда живым не выбраться.

— Лейтенант, нам нужны еще руки! — крикнул кто-то, и я обернулся, чтобы увидеть другого медика, пытающегося остановить кровотечение из обширной раны на голове.

Я бросился к нему, надавливая на рану, пока медик закреплял повязку. Череп парня был широко раскроен, под кровью и тканями виднелся отвратительный проблеск белой кости.

Поджигатель снова был рядом со мной, таща другого солдата, у которого не хватало руки. Культя превратилась в рваную массу, кровь вытекала с каждым ударом сердца. Мы доставили его к медику, который немедленно приступил к работе, чтобы пережать артерию и остановить кровотечение.

— Продолжай двигаться! — Крикнул я, больше себе, чем кому-либо другому.

Еще один солдат, спотыкаясь, подошел к нам, его глазница превратилась в кровавую воронку, лицо — в месиво раздробленных костей.

— Помогите мне, — выдохнул он, протягивая дрожащую руку.

Мы с Пиро подхватили его прежде, чем он упал на пол, и потащили к медсестрам. Его глазница была гребаной катастрофой, и мне пришлось проглотить желчь, подступившую к горлу, когда мы передавали его.

— Шевелись, шевелись, шевелись! — Пиро закричал, и мы снова тронулись в путь.

Мы схватили другого солдата, его рука была искалечена, кости торчали сквозь кожу, как сломанные ветки.

Ни отдыха, ни гребаной пощады. Просто еще один день в аду.

— Пиро, возьми его с другой стороны! — Я скомандовал, и мы подняли его вместе, двигаясь так быстро, как только могли, не уронив.

— Держись там, чувак, — прошептал я, хотя не был уверен, что он меня слышит. — Мы отнесем тебя к доктору.

Мы оттащили парня к Рыжей, который сейчас пытался стабилизировать состояние солдата с обширным ранением в грудь. Чувак едва дышал, кровь пузырилась у него изо рта, когда он пытался закричать. Она боролась за то, чтобы вставить грудную трубку, чтобы уменьшить давление на его легкие.

— Тащите его сюда, — приказала она, не поднимая глаз. — И поставьте капельницу. Нам нужно быстро ввести ему жидкость.

Я кивнул, хотя она не могла меня видеть, и двинулся на помощь. Пол был скользким от крови, из-за чего мне с трудом удавалось удержаться на ногах. Мои ботинки хлюпали при каждом шаге, мне казалось, что я иду по гребаному болоту.

Я схватил пакет для капельницы, мои пальцы скользнули по скользкому от крови пластику, и начал устанавливать его.

Рыжая все еще обрабатывала рану на груди, кровь хлестала повсюду, забрызгивая ее лицо и одежду.

— Держите его, — приказала она. — У него шок.

Я сильно надавил парню на плечи. Он метался, глаза закатывались, кожа была чертовски бледной и липкой. Я чувствовал, как жизнь покидает его.

— Давай, давай! — Рыжая орала, но это было бесполезно. — Не смей, блядь, умирать у меня на глазах.

Ее лицо исказилось, слезы выступили сквозь кровь на лице, когда она сжала его руку.

— Нет, нет, с тобой все будет в порядке, — прошептала она, но даже она знала, что это ложь.

Мы все так делали.

Но она отказалась принять это.

Другая жизнь оборвалась в мгновение ока. Смерти было наплевать, кем ты был и чего заслуживал. Она просто забрала. Холодный, бессердечный ублюдок, каким бы он ни был, он хватал того, кого, блядь, хотел, когда бы, блядь, ни захотел.

Что угодно. Мы вернулись к делу.

Жара была невыносимой, заставляя чувствовать, что каждый чертов вдох проходит сквозь наждачную бумагу. В медицинском отсеке воняло кровью, потом и антисептиками — коктейль, от которого у меня перехватило горло и меня чуть не стошнило.

Мы с Пиро тащили между нами еще одного раненого солдата, его мертвый вес давил на мои и без того ноющие мышцы. Его нога была искалечена, жгут, который мы наложили, едва сдерживал кровотечение. Он заскулил, как побитая собака, его лицо было бледным и перекошенным от боли.

— Держись, чувак. Мы доставим тебя туда, — сказал я, хотя слова казались чертовски бесполезными. Вероятно, он даже не слышал меня.

Пиро, поддерживавший парня с другой стороны, издал горький смешок.

— Можно подумать, эти ублюдки перестали накручивать себя. Господи, Саймон, клянусь, мы сегодня притащили сюда половину гребаного взвода.

У меня не было сил отвечать, мои ребра все еще чертовски болели после того дерьма, о котором я не хотел думать. Мы положили солдата на кровать, осторожно — ну, настолько осторожно, насколько это было возможно двум солдатам, находящимся на грани обморока.

— Харпер!

Крик был едва слышен за воплями раненых, но я сразу узнал его.

Это был он.

Рыжая резко обернулась, и в ту секунду, когда она взглянула на него, все изменилось. Ее лицо побледнело, тело напряглось.

— Х-Харпер...

Он, пошатываясь, прошел через дверной проем, выглядя как чертово привидение, едва способный прохрипеть ее имя, прежде чем рухнуть жалкой кучей на землю.

Теперь он не был таким чертовски самодовольным, не так ли? Ушел тот самоуверенный придурок, который, вероятно, думал, что солнце светит из его задницы. Теперь он выглядел просто слабым, избитым и умоляющим о пощаде.

Кровь пропитала его рубашку, а лицо было бледным как смерть, как будто его пожевал и выплюнул сам ад. Не могу сказать, что меня это расстраивало.

Руки Рыжей замерли на середине движения, ее лицо побледнело, когда она поняла, что произошло.

— Дилан!

Клянусь всем нечестивым, я видел, как изменилось ее лицо. Гребаный Закон Мерфи, конечно, он был бы здесь и все испортил.

Пиро продолжал тащить тела, бормоча проклятия, но мои глаза были прикованы к Рыжей. Я наблюдал, как она бросилась к нему, трясущимися как сумасшедшая руками пытаясь спасти человека, который заслуживал того, чтобы сгнить. Этот сукин сын не заслуживал ее заботы, только не после того, через что он заставил ее пройти.

Но она все равно была здесь и давала это.

Это была ее работа, ее долг. И все же смотреть на это было ничуть не легче.

Ее лицо было в крови и слезах, руки двигались так, словно она пыталась спасти свою собственную жизнь. Я мог видеть неприкрытую решимость в ее глазах, ту, которая могла заставить мужчину почувствовать, что он чего-то стоит.

Это разозлило меня и разбило мое сердце одновременно.

Черт, было трудно сосредоточиться. Я продолжал украдкой бросать взгляды, наблюдая, как она борется за него. Пиро ворчал рядом со мной, его голос прорезал туман в моей голове.

— Чертовски невероятно, — пробормотал он, устанавливая на место еще одни носилки. — Вытащи голову из задницы, Бродяга.

Но я не смог. Не совсем. Не тогда, когда Рыжая была там, внизу, практически разрывая себя на части из-за парня, который, вероятно, ни черта не сделал, чтобы заслужить ее.

Она наклонилась ближе к нему, практически приложив ухо к его губам. Он протянул руку, его окровавленная рука дрожала, когда он коснулся ее лица. Он прошептал что-то, чего я не расслышал, но увидел выражение ее глаз. А потом его рука упала. Он закрыл глаза, просто так, сукин сын исчез.

Рыжая закричала.

Это был такой крик, от которого пробирало до костей, хотелось оторвать себе уши, только чтобы он прекратился. Но остановить это было невозможно.

— Черт, — пробормотал я, еще крепче вцепляясь в солдата, которого тащил.

Бедняга застонал, но я едва расслышал его. Я был слишком сосредоточен на Рыжей, наблюдая, как она рушится рядом с этим безжизненным ублюдком, прижимая к себе его мертвое тело, как будто она могла каким-то образом вернуть его к жизни.

— Нет, нет, нет, нет! — продолжала она всхлипывать, но было слишком поздно.

Каждое ее прикосновение становилось более неистовым, чем предыдущее, каждое «нет» — более сокрушительным.

Ее руки колотили по его груди, пытаясь запустить сердце, которое уже остановилось, и мне пришлось заставить себя отвести взгляд.

Пиро остановился, резко повернув к ней голову.

— Господи, — пробормотал он, но не двинулся с места. Я тоже.

Потому что впервые за чертовски долгое время я не знал, что, черт возьми, делать.

Затем мы бросили еще одного солдата на стол, кровь парня размазалась по моей форме, и я попытался сосредоточиться на работе, но, черт возьми, я больше не мог этого выносить. Ее крики, ее борьба — это было слишком.

Я подошел к ней, схватив за плечи с такой силой, что остались синяки.

— Рыжая, остановись! — Я закричал, оттаскивая ее от его трупа.

Она вырывалась из моих объятий, ее руки тянулись к трупу, но я крепко держал ее, заставляя взглянуть в лицо суровой реальности.

— Отпусти меня! — она боролась со мной, брыкаясь и крича.

Но я не отпускал ее.

Я не мог.

— Он ушел! — Крикнул я в ответ, пытаясь справиться с ее истерикой. — Оглянись вокруг! Люди умирают. Ты им нужна. Прямо сейчас, черт возьми!

Она продолжала сопротивляться, слезы текли по ее лицу, но сила воли покидала ее.

— Нет, я могу спасти его! — взвыла она срывающимся голосом.

Я слегка встряхнул ее, просто чтобы она сосредоточилась.

— Рыжая, он, блядь, пропал! Ты нужна нам здесь. Ты нужна этим людям сейчас. Он не вернется.

Она прижалась ко мне, ее рыдания сотрясали нас обоих, когда я прижал ее к себе.

— Я здесь, хорошо? — Сказал я, мой голос стал мягче, более успокаивающим. — Я держу тебя.

Ее силы иссякли, ее крики превратились в прерывистые всхлипы. Она уткнулась лицом мне в грудь, борьба полностью прекратилась.

— Прости, — пробормотал я, чувствуя себя бесполезным куском дерьма, пока она рассыпалась в моих объятиях.

Я не мог понять, как какой-то придурок, разрушивший ее жизнь, все еще так сильно держит ее. Она должна была почувствовать облегчение, раскрепоститься, но вместо этого она распадалась на части, и я, черт возьми, не мог это исправить.

Я не отпускал ее, пока не убедился, что она не упадет в обморок, затем осторожно подвел к другому раненому солдату.

— Давай, — сказал я жестко, но не жестоко. — У нас есть работа. Оплакивать будем позже. Прямо сейчас мы спасаем, кого можем.

Она слабо кивнула, вытирая слезы тыльной стороной ладони, и двинулась помогать другому солдату.

Я еще раз украдкой взглянул на ублюдка, безжизненно лежащего на полу. Даже после всего дерьма, через которое он заставил ее пройти, она горевала так, словно у нее вырвали сердце.

Как она могла быть такой слепой?

Думаю, некоторые люди никогда ничему не учатся. И как бы сильно меня ни убивало видеть ее такой, я знал, что ничего не смогу сделать, чтобы спасти ее от самой себя.